— Я вижу, что тебе лучше, я чувствую это, — сказала Геро срывающимся на рыдания голосом и подошла к ней. — Как я рада!
— Ты рада, что я не умерла? Почему? — спросила Таис с иронией, а может быть, с неприязнью.
— Потому, что я тебя люблю.
— Значит, когда любят, хотят, чтобы жил…
— Да! — ответила Геро.
— Все равно какой жизнью?
— Счастливой жизнью… — Лицо Геро заливали слезы.
— Счастливой жизни нет. Она закончилась.
— Все еще может быть. Надо надеяться и стараться.
— Ради чего?
— Ради тех, кто тебя любит.
— Какая изуверская логика! — Но тут Таис вспомнила, что это было желание Александра, а слово «изуверская» она никак не могла связать с его именем и устыдилась. — Нет, извини меня, я просто тебя не понимаю, — продолжила она свой разговор с Александром, но Геро приняла его на свой счет и ответила:
— Ты отдохнешь, ты придешь в себя, и многое прояснится для тебя. Самое важное, что тебе лучше. Это такое счастье, мы почти потеряли надежду.
— Кто мы?
— Я, Птолемей, Неарх, дети, домочадцы, все люди, которые тебя любят, а тебя ведь любят все. Все, кто за тобой ухаживал, кто каждый день молился за тебя эти два года.
— Неарх? Где он?
— Он здесь, он все время был рядом.
— Я ничего не помню, — сказала Таис.
— Ты очень болела, очень. Но сейчас, я чувствую, тебе будет лучше. Птолемей приглашал лучших врачей со всего мира. Все тебя лечили, даже Креон, помнишь, из Эпидавра твоего ментора? Он был здесь и очень переживал, что не может помочь.
— Я ничего не помню.
— Может, это и лучше. Это было… печальное время. Но я верю, что теперь оно позади. Дети, — Геро повернулась к окну, в проеме которого Таис только сейчас увидела мордашки своих выросших, притихших детей, — позовите Неарха.
Те пустились бежать через двор, крича на ходу звонкими голосами: «Дядя Неарх! Мама проснулась!»
— О, боги, жизнь продолжается, — заплакала Таис.
Геро, наконец, заключила ее в свои объятия:
— Ты не представляешь, как я рада, что тебе лучше.
А была ли этому рада Таис?
Так состоялось ее возвращение в мир живущих дальше!
Таис много читала, чтобы занять едва текущее и бессмысленное в ее глазах время. Занималась детьми, но их неугомонные натуры быстро утомляли ее. Все то немногое, что она делала, она делала в десять раз медленнее и неувереннее, чем раньше. По-прежнему основным ее времяпрепровождением был сон. Она мало говорила, стремилась к уединению и одиночеству. И думала только об Александре — как всю свою сознательную жизнь, начиная с того святого летнего дня, когда она впервые узнала свою любовь, жизнь и судьбу.
Это произошло не вчера, а тринадцать лет назад, очень давно. Тогда она безответно полюбила его. И этим же замыкался ее жизненный путь, с тем только различием, что ее возлюбленного больше не было в этом мире.
А где он? Есть ли он где-то? Или его нет? Нигде? Только в ее воспоминаниях, которые живее жизни? В ее мечтаниях? В ее снах? Это он? «Александр, ты — это ты или ты — это я? — молила она об ответе, отчаявшись, столько раз. — Дай мне знать!»
«Что же мне делать со своею любовью? Убить я ее не могу, не убив себя, а себя я убить не смею. Я не знаю, как мне жить. Как мне пережить этот день и следующий? Еще целых бесконечных три года? Он верил в меня, хотел, чтобы я была счастлива, считал, что я сильная, что я не подведу его. А я даю горю уничтожить себя, у меня нет сил и достоинства вынести несчастье. Ах, Александр!»
Обессиленная от слез и бесплодных размышлений, она забывалась сном или грезой наяву. Она представляла его рядом, совсем-совсем близко, казалось, его образ обволакивал ее и проникал в нее, успокаивая ее тело и истомленную душу.
— Хорошо тебе, девочка?
— Как только с тобой.
— Не бойся ничего и не плачь, я всегда с тобой… — И его светящийся силуэт медленно поднимался над землей и отлетал прочь.
— Возьми меня с собой, мне плохо без тебя! — кричала она с ужасом и мольбой.
— Нет, детка, нет…
…Неарх будит ее, плачущую, дрожащую от рыданий, берет в свои из плоти и крови руки.
— Ну, тихо, тихо. Что тебе приснилось, страшное?
Она, все еще во власти смятения и горя, долго не отвечает, беспокойно двигает головой, руками, не зная, отстранить эти живые мужские руки, как святотатство после божественных объятий привидевшеюся Александра, или принять помощь человека, который, наверное, является ее другом.
— Что тебе приснилось? Страшное?
— Нет, грустное, — отстраняет она Неарха.
Геро в ночной рубашке несет ей питье, которое должно ее успокоить, а на самом деле — вышибить сознание, убить воспоминание и способность чувствовать, сделав из нее — человека, безмозглую креатуру, животное. Сколько этой гадости выпила она за последние годы. Но даже килограммы отравы не убили ее. Непостижимо! Как же он хранит ее! Почему, Александр?
— Нет, я не буду пить, у меня от него болит голова, — отстранила Таис Геро, продолжая глядеть в глаза Неарха, пока он виновато не опустил их.
Таис заметила, что если она пила свои зелья, Александр не приходил к ней ни во сне, ни в видениях. Будучи человеком любознательным и любопытным, он перепробовал все сам и знал, как легко мир иллюзий, вызванный травами, может перейти в непрекращающийся мир кошмаров. Кошмары мучили ее и без варева, а эфемерное успокоение приносили лишь грезы о нем. И она грезила — вспоминала и проживала еще раз события ушедшей сказочной жизни.
…Таис читала Сократа: «Человек не достигает счастья потому, что не знает, в чем оно состоит». Таис знала, в чем оно состоит, и была счастлива как, что Сократ и представить себе не мог. Бедный Сократ. Ее счастье… Вечно веселый, с задорным блеском в разноцветных глазах. Весь такой солнечный, как летний погожий день, ловкий и быстрый, как ветер; а голос — как играл он им, мог убаюкать-растопить, мог зажечь-воспламенить. Хотел всего и мог все. Что хотел, то и делал. Все мог, что хотел. Кому еще доставалось такое счастье? Ни-ко-му.
Таис читала Демокрита: «Цель жизни — хорошее расположение духа, которое не равно удовольствию, по когда душа живет безмятежно и спокойно, не возмущенная никаким страхом, ни страстью». Последние два слова отчеркнуты в свитке Неарха рукой Александра. Неарх давал ему почитать в свое время, но и без этого Таис узнала бы не только руку Александра, но и ход его мысли, не согласной с Демокритом. Страх и страсть… Александр знал и то и другое, причем они сливались для него в одно целое, это был единственный страх в его жизни — страх за страстно любимых. Демокрит рассуждал о счастье, как мудрец, а Александр был счастлив, ибо жил, как мудрец.
