Чтобы выявить оригинальные исторические и общественно-политические взгляды Коммина, необходимо обратиться к господствующим в его время идеям, о которых наилучшее представление дает историческая и политическая литература Франции и Бургундии середины и второй половины XV в.
Для начала стоит задаться вопросом, в чем видели смысл своего труда писатели того времени, обращавшиеся к истории, и какую пользу они находили в истории вообще? При разных непосредственных побудительных мотивах историки никогда, как правило, не упускали из виду наставительную цель – сохранение в памяти людей событий прошлого. Память о прошлом нужна, чтобы на его примерах и уроках устраивать жизнь современную, – это историки сознавали, видимо, всегда. Но из прошлого извлекаются такие уроки, которые отвечают мировоззрению человека, обращающегося к нему. История всегда была «учительницей жизни», но учила и учит в зависимости от того, как понимается сама жизнь. Иначе говоря, смысл исторических знаний и исторические взгляды неотрывны от общественно-политических воззрений, т. е. от представлений о человеке, обществе и государстве.
В XV в., как, впрочем, и на протяжении всего средневековья, ценность истории видели прежде всего в том, что она учит добродетельной жизни, доблести и отвращает от пороков. Так, бургундский дипломат и писатель Г. де Ланнуа в наставлениях сыну наряду с военными упражнениями предписывает чтение хроник древней истории и рекомендует ему: «Держи при себе книги по римской истории или хроники деяний предков и читай их с охотой, ибо в них сможешь многое узнать и по примерам из истории… будешь с честью вести себя во всех делах» [650]. Ту же мысль в отношении исторических сочинений проводит и французский религиозно-политический деятель и историк Т. Базен: «Когда люди их читают, они приобретают большие познания и понимают, что должны следовать честным и доблестным деяниям и избегать, осуждать и ненавидеть порочные и постыдные» [651].
Историческая литература – это «зеркало нравов». Читатель в ней должен искать нравственных поучений, а писатель, создавая ее, – именно эту цель иметь в виду. Французский хронист Жан д’Отон считал, например, что он писал свою хронику для того, чтобы «увековечить блестящее зрелиЩе достохвального труда достойных почести людей (французских рыцарей), чтобы их благие деяния послужили им самим во славу и стали бы примером… указующим путь чести для тех, кто пожелает следовать доблести» [652]о.
Не забудем, что в средние века смысл всякого познания видси главным образом в постижении нравственных ценностей и этика, говоря словами знаменитого мыслителя XIII в. Р. Бэкона, была «руководительницей и царицей всех остальных научных занятий». И хотя в XV в. появились новые взгляды на познание и его цели, господствующей все же оставалась старая этическая концепция. Она совершенно естественно вытекала из представлений о человеке и смысле человеческой жизни, в основе которых лежало христианское учение, ибо, как известно, «мировоззрение средних веков было по преимуществу теологическим» [653].
В литературе XV в. человек определялся как существо социальное в его нравственных отношениях с другими людьми и подлежащее нравственной оценке с точки зрения его способности и склонности к выбору между добром и злом. Доминирующей к концу средневековья стала точка зрения, в соответствии с которой человек обладает свободой воли и свободой выбора и разум – главное достояние человека, отличающее его от животных, – призван направлять его к добру. «Разум наставляет нас в том, что мы должны делать и чего избегать, о чем должны молчать или говорить, и, таким образом, он является щитом и заступником, предохраняющим нас от ежедневных поползновений дьвола и плоти», – говорит Г. де Ланнуа, выражая широко распространенное представление о разуме как источнике добродетели [654]. Оно прямо согласовывалось с понятиями о содержании и смысле человеческой жизни. В ее содержании особо выделялись труд и познание. Труд получал при этом двоякую, но отнюдь не противоречивую оценку: с одной стороны, он рассматривался как кара и наказание роду человеческому за грехопадение прародителей, а с другой – как необходимое средство искупления грехов и обретения надежды на посмертное спасение. Ту же самую цель преследовало с господствующей точки зрения и познание, в том числе и историческое. И высшая ступень знания, дававшая «мудрость», означала не что иное, как высокую степень нравственного совершенства человека: «Мудрость – это добродетель и как бы возница прочих добродетелей» [655].
Естественно, что в то же время существовало и представление о сугубо практическом знании и о мудрости как большой искусности в мирских делах, но в данной идеологической системе подобные знания и мудрость оценивались гораздо ниже, если не вовсе негативно, нежели знание и мудрость, несущие нравственное совершенство. Как говорит Т. Базен, «знание, не ведущее к справедливости, должно скорее называться хитроумием, чем знанием».[656]
Ведь в конечном итоге смысл человеческой жизни видели в спасении души, и перед этой высшей целью все остальные, земные цели обесценивались; поэтому «мудрый человек в этом преходящем мире должен заботиться о вечной душе, которой предстоит отвечать за деяния тела…» [657]. Нравственность, таким образом, в отличие от других достоинств, приобретала абсолютную ценность и была главным, если не единственным, критерием при оценке людей и их поступков, причем не только в перспективе смерти и божественного воздаяния. В земной жизни с ее практическими задачами она зачастую также ценилась выше способностей, обеспечивающих успех в мирских делах, ибо широко распространено было убеждение, что именно в награду за добродетели господь дарует победы и удачи в этой жизни. А если он и позволяет порочному человеку возвыситься, а добродетельному претерпеть унижение, то лишь затем, чтобы первого в назидание прочим низвергнуть потом с этой высоты, а второго возвысить или, к вящей его славе, вознаградить в будущей жизни.
Именно эта этическая концепция человеческого существования, преобладавшая во франко-бургундской литературе XV в., была отправной логической точкой развития социально-политических воззрений.
Организация общества чаще всего представлялась по старой трехчленной схеме, согласно которой оно делится на три сословия – духовенство, дворянство и народ. Третье сословие (термин появился на Генеральных штатах 1484 г.) иногда подразделялось на горожан, купцов и крестьян. Общество обычно изображалось в виде политического тела, и функции сословий уподоблялись функциям членов тела. Главная роль отводилась королю, дворянству и духовенству, которые, подобно верхним членам тела, управляют всем организмом, а народ, подобно ногам, поддерживает и носит тело. Труд крестьян и горожан считался, конечно, полезным и нужным для общества, но низменным, а сами они, «находящиеся в рабском состоянии», неспособными к осуществлению «высшего предназначения» человека в обществе [658].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
