В объяснениях феномена нацизма поначалу господствовала ссылка на такую якобы характерную черту немцев, как авторитарная личность. Исходя из этого, анализировали ситуацию в Германии Фромм, Адорно и другие.[520] Позже преобладает анализ немецкого тоталитаризма как культурного явления.[521] В этом же направлении анализирует особенности немецкой культуры средствами теории «культурных универсалий» Анна Вежбицкая.
В конечном счете, в массовой литературе перевесила концепция «тонкой патины цивилизации», по выражению современного историка Ганса Моммзена, согласно которой зверя можно найти, если слегка поскрести рядового человека каждой национальной культуры. До этого были близкие рассуждения Анны Арендт относительно «банальности зла», изложенные в ее отчете о процессе Эйхмана в Иерусалиме. Согласно Анне Арендт, носителями зла являются не какие-то особенные палачи, а простые рядовые люди, которые, не задумываясь, делают свою маленькую работу в серой рутине бюрократической будничности. Зло банально – не банальна идеология, которая концентрирует зло в людях и использует его.
Такой компромисс продолжался до 1980-х гг.; в 1980-м вышла книга консервативного немецкого историка Эрнста Нольте, который пытался частично оправдать гитлеровское «окончательное решение еврейского вопроса».
Но время от времени возникают новые дискуссии вокруг неугасимо болезненной проблемы ответственности за фашизм. Новые споры вызывала книга американского историка Дениэля Гольдхагена «Добровольные палачи Гитлера». Гольдхаген на материалах одного полицейского батальона доказывал, что преступления творили не какие-то особенные нацисты и фанатики, а нормальные резервисты, мобилизованные в общем порядке.[522]
Согласно Нольте, фактически после 1938 г. евреи и немцы как сообщества были в состоянии войны – ведь председатель Еврейского агентства Хаим Вейцман после погрома в 1938 г. («хрустальной ночи») призывал к бойкоту немецких товаров, то есть, по Нольте, фактически от имени евреев немцам была объявлена война. Дискуссии среди историков закончились осуждением позиции Нольте, который, в конечном итоге, заново выдвинул подобные концепции после краха СССР.
Стоит подчеркнуть, что проблема заключается не только в Холокосте. С особенной, неслыханной жестокостью нацизм относился к большинству своих соседей. Холокост евреев и истребление цыган в 1943 г. занимают чрезвычайное место, потому что шла речь о массовом убийстве всех, от немощных стариков до маленьких детей, «виновных» лишь в одном, – в принадлежности к определенной нации. Но преступность нацистского режима не исчерпывается этими самыми страшными его действиями. Достаточно вспомнить, что в Германии работало 2,7 млн рабов, набранных из населения прежнего СССР, в частности из украинцев. К ним следовало относиться, как к рабочему скоту. Так же, как к скотине, относились к славянам на оккупированных территориях; в рейхскомиссариате «Украина» не разрешено было никакого образования для местного населения, расстреливали польских детей в генерал-губернаторстве, если разоблачали занятия в подпольных школах. В целом нацизм в Германии был такой пропастью в ее цивилизационном развитии, что его следует считать социально-психологической аномалией типа массовой паранойи. Это не только не снимает ответственности тех, кто эту паранойю поддерживал, но и повышает ее, потому что массовые психозы творятся здоровыми и умными людьми.
Можно ли в свете каких бы ни было ужасающих фактов возобновлять коллективную ответственность, в частности, целых наций? Констатируем разницу в этом вопросе: с либеральной точки зрения, с точки зрения европейских правовых принципов, отвечать может только личность, которая совершила преступление или к нему причастная. С консервативной точки зрения, можно говорить о целостности нации-Gemeinschaft как субъекта исторического действия, а следовательно, и об исторической ответственности народа, но последняя так же неопределенна, как и то деяние, которое приписывается нации как целому.
Наказаны участники полицейских акций или нет, были ли они энтузиастами истязаний и убийств, просто ли боялись репрессий за непослушание, они – каждый лично – являются военными преступниками, и какие-то взаимные прощения или понимание их с бывшими жертвами были бы проявлениями болезненной фантазии.
Иначе обстоит дело с моральной ответственностью человека, принадлежавшего к определенному сообществу и принимавшего ее историю, в которой есть кровавые пятна. Здесь остается преемственность – в первую очередь политическая, поскольку гражданин данной «нации-государства» сегодня свободно и ответственно выбирает свои политические ориентации.
Когда речь идет о таких больших вещах, как историческая судьба нации, в расчет принимаются так называемые культурные архетипы. А в их выборе, возможно, человек не свободен: архетип как раз и является тем бытием, тем культурным а priori, которое не осмысливается – или осмысливается лишь задним числом.
Существуют немало культурных фактов, которые могут быть истолкованы как свидетельства особенного повиновения немцев приказам и предписаниям.[523] Так, Анна Вежбицкая исследовала немецкие надписи-запрещения и показала их командный, императивный характер в сравнении не только с английскими, но и с австрийскими аналогами. В культурологических исследованиях Дарендорфа, Нусса, Везерфорда, Вежбицкой порядок, die Ordnung рассматривается как ключевое понятие немецкой национальной культуры. Однако это не то же, что стандарт авторитарной личности. Уже Фромм рассматривал склонность к Ordnung’у как следствие «страха перед свободой». Вежбицкая подводит к более широкому взгляду: к концепции неосознанного страха (Angst) как источника стремления к порядку.
Насколько убедительна такая онтология зла?
Жертвы концлагеря
Прежде всего, можно указать на более прозаичные мотивы немецкого стремления к порядку, чем мистические страхи. Аккуратность и порядок в германской культуре появляются раньше, чем протестантская этика; можно сослаться уже на материалы германской археологии. Возможно, протестантская этика потому и легла так удобно на немецкий быт, что уже имела исторические предпосылки. Преодоление хаоса немецкая культурная традиция начинала с ячейки порядка – с собственного дома, Heim, понятия которое расширялось до Heimat – родины. Родина, или «родная сторона», рассматривалась как место, где человек вырос и где он мог чувствовать себя в безопасности.[524] «Хуже всего, что может произойти с немцем, – это потеря родины».[525] Родина мыслится здесь как привычный порядок вещей, в котором каждый человек легко находит свое место.
В конечном итоге, у всех народов деление мира на «свой» и «чужой» базируется на представлении о собственном доме как максимально «своем» мире. В немецком варианте, возможно, повторяется варварская военно-демократическая давность, времена, когда немцы колонизовали пространства Центральной Европы и жили как полувоенное общество, способное по любому сигналу привести себя в готовность к действию в общей военной организации. Каждый знает свое место и находит его сам – это и есть модель немецкого Ordnung’а, которая происходит из боевых порядков. И здесь не такое уж большое расстояние до англосаксонского индивидуализма: ведь индивидуальное решение и индивидуальная ответственность лежали в основе также и английского порядка и общественного быта, который всегда был бытом колонизаторов чужих, кельтских островов. Четкость, с которой этот давний морской народ реагирует на катастрофу, проявляя глубоко укоренившуюся способность спокойно спасать сначала более слабых, потом более сильных, менее всего шансов оставляя капитану и руководителям, является проявлением не просто альтруистичной преданности, а прекрасно организованного и упорядоченного индивидуализма. Индивидуализм эсквайров спускается в городскую английскую культуру, но сначала индивидуализм утверждается в быту феодалов – организаторов внутренней колонизации Британских островов, которые добились равновесия с королем и создали парламент на базе давних институтов. Ordnung по-немецки тоже значит не только послушание, но и распределение обязанностей и ответственности; характерно, что немецкое общество грубовато-эгалитарно в сравнении, скажем, с более аристократическим австро-немецьким. Завоевание новых земель было превращением их в Heimat и насаждением Ordnung’а. Напомним, что в немецком феодализме всегда были четко распределены права и взаимные обязанности феодала, его суверена и его подчиненных.
