а вместе со студнем получалась и вовсе пища богов. Хорнблауэр заметил, что набросился на еду как голодный волк, и одернул себя, но, оглядев собравшихся, успокоился: остальные тоже ели с волчьим аппетитом. Разговор стих, и лишь редкие фразы мешались со стуком ножей и вилок: «Вина, сэр?» — «Ваше здоровье, адмирал». — «Не передадите ли вы мне лук, Гринделл», — и так далее.
— Почему вы не пробуете галантин, лорд Генри? — спросил Пелью. — Вестовой, чистую тарелку лорду Генри.
Вот так Хорнблауэр узнал, как называется студень, который он ел. К нему придвинулось блюдо с рагу, и он положил себе от души; стоявший позади вестовой в мгновение ока переменил тарелку. Хорнблауэр насладился дивным вареным луком, плававшим в божественном соусе. Потом стол как по волшебству очистился, и появились новые блюда — пудинг с изюмом и коринкой, двухцветное желе (наверняка пришлось потратить немало усилий, чтобы выварить говяжьи ножки и затем уварить бульон до желатина).
— На пудинг муки не хватило, — виноватым тоном произнес Пелью, — но на камбузе что-то соорудили из сухарных крошек.
«Что-то» было превосходно. К нему подали сладкий соус, приправленный миндалем. Хорнблауэр поймал себя на мысли, что, если он когда-нибудь сделается капитаном и разбогатеет, ему придется тратить уйму времени и сил на покупку деликатесов. А от Марии в этом проку не будет, мрачно подумал он. Он все еще думал о Марии, когда стол вновь очистился.
— Кэрфильский, сэр? — прошептал голос ему на ухо. — Уэнслдэльский? Красный чеширский?
Это предлагали сыры. Хорнблауэр выбрал наугад — названия ничего не говорили ему — и сделал эпохальное открытие, что уэнслдэльский сыр и марочный портвейн — пара божественных близнецов, Кастор и Поллукс, триумфально завершающие славную процессию. Отяжелевший от еды и двух бокалов вина — больше он себе не позволил, — Хорнблауэр гордился своим открытием, затмевающим Колумба и Кука. Почти одновременно он сделал еще одно открытие, весьма его позабавившее. На стол поставили изящные серебряные чаши для мытья рук. Последний раз Хорнблауэр видел нечто подобное, еще будучи мичманом, на обеде у губернатора Гибралтара. В каждой плавал кусочек лимонной кожуры, но, споласкивая губы, Хорнблауэр обнаружил, что вода в них — обычная морская. Это его чем-то даже успокоило.
Голубые глаза Корнваллиса смотрели прямо на него.
— Тост за короля, — произнес адмирал.
Хорнблауэр вынырнул из розового блаженного тумана. Надо взять себя в руки, как тогда, когда он уводил корабль от преследующей «Луары». Надо выбрать подходящий момент и привлечь внимание собравшихся. Он встал и поднял бокал во исполнение древнего ритуала, согласно которому тост за короля провозглашает младший из присутствующих офицеров.
— Джентльмены, за короля, — сказал он.
— За короля! — хором подхватили офицеры, а некоторые добавили еще: «Храни его Бог!» или «Долгих лет правления!». Потом все сели.
— Его высочество герцог Кларенс[66], — сказал лорд Генри, — как-то говорил мне, что, служа на флоте, так часто стукался головой о палубный бимс — вы ведь знаете, он высокого роста, — поднимая бокал за своего отца, что всерьез подумывал обратиться к его величеству с просьбой позволить Королевскому флоту в виде особой привилегии пить за августейшее здоровье сидя.
В другом конце стола Эндрюс, капитан «Флоры», продолжал прерванный разговор:
— По пятнадцать фунтов призовых денег на брата получили мои матросы, и мы были в Каусендском заливе, готовы к отплытию. Женщины уже покинули корабль, поблизости не было ни одной маркитантской лодки, и вот мои ребята — не забывайте, речь идет о простых матросах — так и остались со своими пятнадцатью фунтами на человека.
— То-то они порадуются, когда представится наконец возможность их прокутить, — сказал Марсфилд.
Хорнблауэр быстро прикинул в уме. На «Флоре», должно быть, около трехсот матросов, они разделили между собой четвертую часть призовых денег. Одну четвертую получил капитан, значит Эндрюсу в результате какой-то удачной операции досталось около четырех с половиной тысяч фунтов. Возможно, операция эта была вполне безопасной, возможно, не стоила ни единой жизни — Эндрюс мог просто захватить в море французское торговое судно. Хорнблауэр с горечью вспомнил последнее письмо Марии и подумал, на что сам употребил бы четыре с половиной тысячи фунтов.
— Весело будет в Плимуте, когда вернется Ла-Маншский флот, — сказал Эндрюс.
— Я кое-что хотел бы объяснить вам, джентльмены, — вмешался в разговор Корнваллис.
Говорил он ровным, бесцветным тоном, и его добродушное лицо было совершенно бесстрастно. Все глаза обратились на него.
— Ла-Маншский флот не вернется в Плимут, — сказал Корнваллис. — Сейчас мы должны это обсудить.
Воцарилось молчание. Корнваллис явно ждал ответной реплики. Ее подал мрачный Коллинз:
— А как быть с водой, сэр? С провиантом?
— Это все нам пришлют.
— И воду, сэр?
— Да. Я приказал построить четыре водоналивных судна. Они доставят нам воду. Провиантские суда — еду. Каждый новый корабль, присоединяющийся к эскадре, будет привозить свежую пищу, овощи, живой скот, сколько сможет взять. Это спасет нас от цинги. Я не отпущу ни одно судно для возобновления запасов.
— Значит, мы до зимних штормов не увидим Плимут?
— И после тоже, — сказал Корнваллис. — Ни одни корабль, ни один капитан не войдет в Плимут без моего приказа. Должен ли я объяснять таким опытным офицерам почему?
Хорнблауэру, как и всем другим, причина была очевидна. Ла-Маншский флот может укрыться где-нибудь, когда задуют юго-западные штормовые ветры, поскольку при таком направлении ветра французский флот не сможет выйти из Бреста. Но Плимутский залив для этого не подходит — восточный ветер сможет задержать там британский флот на несколько дней, для французов же этот ветер будет попутным. Немало и других причин. Болезни, например, — каждый капитан знает, что команда тем здоровее, чем дольше она находится в море. И дезертирство. Кутежи на берегу серьезно подрывают дисциплину.
— Но шторма, сэр? — спросил кто-то. — Нас вынесет из Ла-Манша.
— Нет, — решительно ответил Корнваллис. — Если нас вынесет, место встречи в Торском заливе. Там мы и встанем на якорь.
Послышалось смущенное перешептывание. Торский залив малопригоден для стоянки — практически не защищен с запада, — зато с переменой ветра эскадра сможет выйти в море и обойти Уэссан прежде, чем неповоротливый французский флот минует Гуле.
— Значит, никто из нас не ступит на английский берег до конца войны, сэр? — спросил Коллинз.
Корнваллис улыбнулся:
— Не надо так говорить. Все вы и каждый в отдельности сможете сойти на берег… — говоря, он улыбался все шире, — в следующую минуту после того, как на него ступлю я сам.
Все засмеялись, если и недовольно, то, во всяком случае, не без восхищения. Хорнблауэр, внимательно следивший за разговором, вдруг кое-что понял. Вопросы и замечания Коллинза оказывались на удивление
