В час по полуночи бал кончился. Королевская фамилия уехала, придворный штат начал разъезжаться. Мы приглашены были директором остаться ужинать. Скоро отворились двери, музыка заиграла марш, и все пошли в столовую. Оная была великолепно освещена, блеск от хрусталей, бронз и серебра ослеплял глаза. В окнах поставлены были прозрачные картины. На одной представлялось ночное морское сражение; на другой горело село; на третьей занималась заря и восходило солнце; а самая лучшая представляла вид Байи (что близ Неаполя) с развалинами, при лунной ночи. Дамы и кавалеры сели за общий стол, нас посадили за особый, и некто в шелковом шитом кафтане, в кошельке, распудрен, в башмаках со стразовыми огромными на них пряжками, подошел и с видом знатного господина спросил: «Чем могу служить господам русским?» Слуга подал длинный реестр, и мы догадались, что шелковый кафтан был хозяин трактира, он просил нас выбрать блюда; из оных более 20 были означены такими именами, каких я сроду не слыхивал. Мы приказали подать блюда самых пышных названий и вместо Bef alla mode, ели говядину, вместо Bombe di Sardanapalo сладкий фарш; тут даже хлеб имеет свое прилагательное и alla! В заключение сам хозяин потчевал нас пирожными, подлинно прекрасными, за то и заплатили мы ему недурно. Слуга, получивший червонец, восхищенный такой щедростью, проводил нас до экипажей и на лестнице по секрету объявил, что хозяин его взял с нас втрое дороже.
В обыкновенные дни, когда балов не бывает, съезжаются для собеседования. По значению сего слова я ожидал, что в таковом собрании заниматься будут одними разговорами; но, вошед в первую залу, я не узнал оной; в ней все переменилось. Большие столы занимали обе стороны залы, кучи золота небрежно лежали на столах, мешки под столами; на одних наклеены были большие карты для игры в банк фаро, тут вертелась рулина, там считалось 31 и 36, тут выигрывал красный цвет, там черный, тут чет, там нечет, а счастливец, выигравший, например, 9-й номер и вместе на красном цвете, девятке и нечете, получал за несколько поставленных червонцев мешки с тысячами оных, так что 10 рублей выигрывают 7000 рублей. С одной стороны громко повторялось giogo fatto (игра готова), с другой провозглашали nero (черный), там чет, тут № 25-й, и червонцы, туда и сюда передвигаемые лопаточками, звучали по столам. Дамы и кавалеры шумными толпами суетились вокруг оных, ставили на карту горсть и более червонцев, другую на красный цвет, третью на номер и, не заботясь об игре, спокойно прохаживались по другим комнатам, посылали кавалеров осведомляться, выиграла ли их карта или проиграла, не оказывая ни в том, ни в другом случае ни радости, ни печали.
Прошед несколько комнат, я остановился в одной, где было не так шумно, сел на диван возле дверей и камина, так что все должны были проходить мимо меня. Комната уставлена была диванами и ломберными столами; на одних мелом с одного почерка чертили вензели; на других картами показывали проворство в руках, на иных писали двусмысленные каламбуры; подле меня вполголоса говорили о любви; другая пара, проходя мимо, шептала, кажется, о том же; там, в углу у окна, за занавесом, смеялись; тут декламировали стихи и восклицали: прекрасно! бесподобно! Одна дама, конечно, с намерением, уронила подле меня перчатку; я ее поднял, и она, поблагодарив меня, села на мой диван со своей подругой; они пригласили меня сесть и дали место между собой. Разговор начался, и сколько я ни робел, ни воздерживался в словах, но был увлечен вежливостью и снисхождением. Как диван был очень тесен для троих, то перешли мы на другой; там, не помню, почему, пересели на третий, и я увидел себя посреди общества герцогинь, княгинь и графинь; тут и мне досталось с горстями червонцев бегать к картежным столам, и на мою долю досталось несколько ласковых слов. Первые дамы занялись другими, другие заняли меня, и разговор, может быть, к удивлению многих, должен я сказать, не ограничивался приятными безделицами, суждениями о модах, городскими новостями и тому подобным; напротив, тут и очень молодые миловидные дамы разбирали сочинения как литераторы, шутили приятно, замысловато и остро; никто не задумывался в ответе, обращение было просто и как бы между коротко знакомыми, все вообще и всеми способами искали путь к сердцу. Если дамы показывали желание нравиться, кавалеры быть им угодными; то весьма ясно было, что первые предпочитали один только ум и ловкость, а последние обращали внимание только на молодость и красоту. Всего для меня удивительнее было то, что тут говорили весьма смело: вы очень любезны! ах как он мил! и Vi Voglio Bene, которое, если перевесть слово в слово, значит: «я вам желаю добра»; но разумеется под сим «я вас люблю».
В двенадцать часов колокольчик зазвенел, червонцы пошли по карманам, игра кончилась. В сие время банк не платит за карты, которые только что были поставлены или шли на два и три угла. После собрания обыкновенно ездят на Мариино и в сад Флоры для прогулки или по улице Кассеро, почему прогулка сия и называется кассариата.
ДворецТолстые стены, кое-где треснувшие и почерневшие от времени, малые окна, два четвероугольные по краям отделения в виде башен, выше прочего строения тремя этажами, и между оными терраса, украшенная вазами цветов и малых плодоносных дерев, служащая крышей дворцу, придает ему отличный вид от всех зданий палермских. Вицерои Сицилийские, жившие во дворце, поправляя древнее здание, в разные времена пристраивали к нему новые, от чего и составилась безобразная смесь разного рода строений, в коих при остатках арабского зодчества видны башни норманнской архитектуры. Двор устлан белым мрамором, из четырех водометов неумолкаемо журчит вода. Чрез парадную лестницу темными переходами и открытыми галереями привели нас в дворцовую церковь. Купол и стены, как в Монт-Реале, украшены богатой греческой мозаикой. Выбор, красота и ценность камней заслуживают особенное внимание. Живописец ничего не найдет в ней отличного; ибо работа сия принадлежит времени готического варварства, когда художества были в упадке; но столько веков не сделали над ней никакого впечатления. Из всех художеств одна мозаика не боится ни стужи, ни зною; она одна может противиться векам и стихиям. Церковь слабо освещена, но сия темнота при богатстве украшений, в коих серебро и золото потускло от времени, понравится набожному. Кто не любит тяжелой для взора древности, тот должен посетить церковь сию для Корреджио; его образ, представляющий Богородицу, младенца Иисуса и св. Екатерину, один стоит всей мозаики и полновесных паникадил; Спаситель лежит на подушке, окружен не сиянием, но светом, доказывающим его божество. Богородица стоит пред ним на коленях, сложив руки; во взоре ее видно и материнская нежность, и благоговейное умиление; в сем взоре ясно изображены и ласки, и молитва Божией Матери. Взирая на ее положение, нельзя усомниться как в любви ее к чаду своему, так и в том, что молитва ее относится к сыну Божию. Спаситель Младенец с улыбкой смотрит на мать свою; она также ему осклабляется, и сии две улыбки совсем не похожи на те, какие я видел во многих картинах; они божественные, неподражаемые. Св. Екатерина, наклонив голову, с живейшим восторгом взирает на младенца. Чувства ее переливаются в зрителя, которого душа, потрясенная присутствием святыни, не смеет заметить красоту св. Екатерины, удивляться умиленности девы, и устремляется единственно к лицу Иисуса. Образ мученика св. Плацида работы Мореалезия и подле Корреджио привлекает к себе внимание. Тени и цвет красок имеет отличную точность, живость и ясность.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
