такая, а не иная связь, – этого он не знает, ибо знать это можно только тогда, когда мы видим этот смысл и его подробности в живом алогическом потоке предмета. Приходится внешне связывать полагание смысла и выявление подробностей смысла в результате полагания. Итак, чтобы в логосе осмыслить подробности и частные моменты живой изменчивости смысла, приходится в логосе конструировать полагание данного смысла вообще и внешне-механически связать с этим ту или другую подробность, отвлекаясь от живой картины, где эта и все другие подробности данного смысла даны в живом взаимоотношении и органическом единстве (145 – 146). Логос, подходя к этой картине и желая конструировать ее по-своему, не мифологически и не эйдетически, но логически, поскольку он логос, а не иное что, сразу же наталкивается на факт взаимной смысловой, в данном случае эйдетической, связанности созерцаемой им бесконечно-разнообразной картины (206 – 207).
6. Аналоги эйдоса в логосе. Если аналог эйдоса в логосе дает в аспекте «сущего» (или единичности) – «понятие», а в аспекте подвижного покоя – «суждение», то в аспекте самотождественного различия он даст – совокупность признаков понятия, или определение понятия (144). Для схемного момента интеллигенции, который возникает как вид и картина объединения, причем объединения – пока неизвестно чего – в логосе, аналогом будет, очевидно, число – метод объединения раздельностей вне их качественных отличий (139). Топологическое морфе в переводе на язык логоса дает качество, или акциденцию. Это – акцидентально-качественный момент логоса и предметной сущности и имени, или момент геометрический. Эйдос в узком смысле превращается в принцип вещности. Это – момент вещности, или вещной категориальности в логосе, то, что называется «субстанцией», субъектом (139 – 140). Символ превращается в термин, и миф, как насыщенный интеллигенцией эйдос, дает в логосе принцип имени в собственном смысле этого слова. Это – момент собственного имени в слове, отличающегося от отвлеченного термина именно указанием на интеллигенцию (140). «Понятие», «определение», «суждение» и «умозаключение» суть логосовые аналоги эйдетической и не-эйдетической сферы. «Понятие» есть логос эйдоса как сущего (или как единичности), «определение» – как самотождественного различия, «суждение» – как подвижного покоя, «умозаключение» – как алогического становления (149); остается еще одна сфера, которую мы не перевели в сферу логоса. Именно эйдос и его становление предполагают эйдос ставший, или факт, тело, софийный, или гилетический, момент, который в дальнейшем диалектическом развитии завершается категорией символа. Итак, мы должны дать логосовую модификацию символа, хотя полнота рассмотрения требует перевода в сферу логоса также и четвертого момента, или «факта». Попробуем формулировать логосовые аналоги того или другого (149 – 150); в полагании цельного эйдоса скрыт логос, в четырех главных и раздельных вне-выразительных своих видах – «понятия», «суждения» с «определением» и «умозаключения», в одном фактном – индуктивный «закон природы», и в выразительном – грамматический, риторический и стилистический строй языка. Это есть «логический» аналог динамической природы диалектического эйдоса (153).
7. Виды логоса. Эйдетический логос (155, 157 – 159); эйдетически-сущностный логос… Везде сущностный логос есть образец и потенция логоса меонального (157). Но не значит ли это, что апофатический момент сам по себе требует логоса – до второго определения сущности, что такой логос, действующий в самой сущности до второго определения сущности; существует логос, который в самой сущности есть метод осмысления апофатической стихии на фоне уже не абсолютно-меонального, а меонально-сущностного, софийного фона и, может быть, даже до него? Такой логос должен быть, и мы успели его коснуться в том месте, где говорили о различии в тождестве и проч<их> моментах, необходимых для конструирования категории второй ипостаси… Вторая ипостась, или эйдос в узком смысле, есть картина сущности, резко очерченный облик и контур сущности. И, однако, это не есть еще символ. Если мы представим себе наш второй – сущностный логос, то и он будет не чем иным, как тоже методом или формой объединения отдельных моментов этой картины в целую картину. Однако, поскольку мы имеем дело с сущностным логосом, он, оставаясь методом, приобретает сущностный, а, значит, и какой-то интуитивно-эйдетический характер, лишаясь чистоты и абстрактности абсолютно-меонизированного эйдоса (155). Смысл в аспекте изменяемости привел нас к конструкции умозаключения. Эйдетический логос приводит здесь к принципам алогического становления в недрах самого эйдоса. В эйдосе все новости даны сразу. Поэтому эйдетически-сущностный логос не может быть принципом умозаключения. Он – принцип только смыслового становления (157); меонизированный логос (197, 219, 227); логос абсолютной меонизации (155); меонизированный логос, т.е. формальная предметность факта (201). Получится два вида потенции, одна – в результате исключения сущности из абсолютного меонизирования сущности, и тут она будет тем логосом, который нам дал вышеприведенные категории понятия, суждения и т.д. вплоть до стиля, другая – в результате исключения сущности из меонально-сущностного, или эйдетической энергии, и тут получится наш сущностный логос, потенция самого эйдоса, внутри-сущностная потенция (158 – 159). Меональный логос есть потенция энергии сущности. Сущностный логос есть потенция эйдоса сущности. И то, и другое есть метод смыслового становления сущности, один раз – вне себя, другой раз – внутри себя. И там, и здесь логос неотделим от энергии, хотя и отличен от нее, подобно тому как сама энергия и там, и здесь неотделима от сущности, хотя и отлична от нее (159). В логосе абсолютной меонизации здесь было понятие, потому что в понятии мы как раз видим метод объединения меональных определений смысла как именно такого, а не иного смысла инобытия. В сущностном логосе нельзя отказываться от эйдетической целокупности и картинной фигурности; логос – метод не чего другого, как именно этой эйдетической целокупности (а не эйдетического распыления в инобытии). Поэтому то, что распыляется и размывается в инобытии, предстоит для эйдетически-сущностного логоса как цельное изваяние, и ему ничего не остается другого, как быть принципом объединения этого цельного изваяния. Раньше мы говорили о становлении цельного эйдоса в его инобытии. Теперь же говорим о становлении в недрах самого эйдоса. Отпадает необходимость «перечисления признаков», механически соединяемых логосом инобытия и следуемых по порядку один за другим (155 – 156); <мы> видели, чем логос отличается от эйдоса. Логос как раз получается у нас как метод эйдетизации (или меонизации) смысла. Меонизированный же гипостазированный логос отличается от чистого логоса тем, что последний сохраняет все свойства неподвижности, нерушимости, абсолютной данности, что свойственно и эйдосу (197). Так как логос всегда следует эйдосу, то типы логоса зависят, прежде всего, от типов эйдоса (214); тут не логос об эйдосе, но логос об эйдетическом и мифологическом логосе (216);
