сам ее бросил тогда… когда… вчера?..
Теперь я стоял крепко.
Меня охватила восторженная радость. Я подошел к окну, к этому узкому зарешеченному отверстию в толстой стене.
Какое все-таки синее небо! Синее небо! О, я понимал его, Христа, – такого непостижимого; я понимал его! Ты – веселый хитрый сибарит! Умереть за человечество! Я в это верю!
Внезапно я увидел перед собой кондитерскую. Прилавок прогибался под тяжестью трубочек с кремом. Генеральша в новом красном костюме моей матери лакомится сластями. Ее крашеные волосы завиты и высоко взбиты. Она показывает сморщенный кончик языка, на котором висит капля сбитых сливок.
– Хриштош, Хриштош, это превошходно, превошходно!.. – шепелявит генеральша и крестится.
Я протер глаза. Как причудливо воображение! И это чувство величия и самопожертвования в моей душе!
Что случилось вчера с Зинаидой? Как она выглядела? Я не мог вспомнить!
Я осмотрелся.
В палате у стен – пять железных коек. Над каждой висит черная доска. Зачем это? Столько чистых досок без химических формул?
И потом, эти койки! Здесь как в кадетском училище, где в каждой комнате стояло по десять железных коек. Десять железных клеток сна! Но те были намного, намного меньше, – конечно, мы ведь были тогда карапузами.
Тьфу, черт! Как можно было детей, которым так нужен здоровый сон, запирать по ночам в этих казематах!
– Должно было быть по-другому! – в гневе закричал я.
Тут кто-то проснулся и заворочался. То был мой единственный сосед. Я все-таки был офицером и не мог лежать в переполненной людьми палате.
Мужчина вздыхал, пытался снова заснуть, мучительно стонал, наконец сел и пробормотал:
– Даже не суд чести, даже не…
Я подошел к его постели.
Но что с моей головой?
– Сосед, – объяснял я, – нужно заменить низкий обман великой иллюзией, однако без иллюзии нельзя.
Он встал в ярости и сплюнул. Позже он рассказал мне свою историю.
Будучи главным бухгалтером, он провернул аферу с казенным имуществом.
– Кто этого не делает? Но подлецам все сходит с рук. Только из-за приличного человека шум поднимают. Гнусный приговор! Два года гарнизонной службы. И что теперь? Что с семьей делать? Пятерых кормить надо! Жена ведь глупа как пробка и нос задирает – настоящая генеральская дочка! Ах, какая хорошая, какая благонравная! Она меня больше не уважает. А я? Даже официалом[31] мне не устроиться! Боже мой, боже!
Я подсел к нему, погладил его руку:
– Вы будете жить. Замечательно! А я умру. Прекрасно! Хотелось бы только знать: полагается по закону виселица или скомандуют отряду – офицер, профос, шестеро солдат и два трубача. Потом – открытый гроб; полковой лекарь обстукает меня, как пациента. А потом – ладно! Повязка на глаза, только я попросил бы шелковую. Это будет намного проще и легче, чем неприятная гражданская церемония. Это меня радует, честное слово, я очень рад. О, это самопожертвование, не возражайте, добровольная смерть. Могу я доверить вам одну тайну? Умоляю вас, не смейтесь! То, что люди называют преступлением, – таинственный, более высокий способ поклонения Богу!
Я говорил зря. Бухгалтер разозлился, отвернулся к стене и пробурчал:
– Цыц, болван!
В полдень, разрезав булочку, я нашел в ней листок – записку от Бешитцера:
«Не грусти! Твоя помощь не нужна. Он, Н(иколай) А(лександрович) Р(оманов), отменил свой визит. Я освобожден организацией. Ничего не бойся. Молчи, не дай застать себя врасплох. Они не знают ничего определенного. Я смертельно устал».
Еще одно слово в записке было вычеркнуто толстой чертой; слово «Зинаида»!
Я зажег спичку; листок медленно сгорал.
Ее имя было вычеркнуто из списка живых. Ясно, она мертва! Она, эта русская, солнечным весенним утром стояла на перекрестке в Туле. В Туле это было или на Туле?[32] Кто знает! Она стреляла и попала в ребенка, ее ребенка. Это была волшебная пуля! Как она выглядела тогда, Зинаида? Я не знаю. Но… Я вспоминаю ее уста, ее аромат. Уголки ее губ были устало опущены, но аромат этих губ был сильным и пьянящим. И, о боже, как я любил… как люблю эту легкую, едва заметную хромоту, эту трогательную слабость! Что с Зинаидой? Она мертва? Об этом не написано. Но на листке, который сгорает теперь, ее имя вычеркнуто. Она умерла. Но подожди! Я тоже умру, тоже… скоро, скоро.
Моя душа трепетала. Высокое тремоло! Божественный заключительный дуэт из «Аиды» Верди! О, эта спокойная, строгая скорбь сильных душ перед неизбежным:
Прощай, земля, где мы так долго страдали.
Теперь разлука больше нам не страшна[33].
Я не человек сейчас, я только дрожь струны. Не о чем-то человеческом – лишь о музыке я могу плакать! Слезы придают мне таинственность и притягательность, – мне, отверженному и безобразному, чье лицо еще в школе никто не мог вынести.
Да, мне не нужно ничего человеческого.
Но… быть волшебником! Ночами, невидимым, с огромными вороньими крыльями, летать по городу, отдыхать утренней зарей на вершинах гор, сидеть, сложив крылья и поджав ноги, на лугах с тимьяном и альпийскими розами, вечно вдыхая священный аромат цикламенов. Потом подниматься снова и в медленном полете пристально вглядываться в пропасти и ущелья, где шумят далекие пенящиеся горные водопады! В облике ночного мотылька при свете луны влететь, тихо жужжа, в открытое окно и виться вокруг лампы в комнате, где маленький кадет (сейчас ведь каникулы) корпит над домашним заданием, а его отец, капитан, курит сигарету, выпуская из носа дым. Злым приносить зло, добрым – добро, всем детям делать только хорошее.
Полуденное солнце зарешетило грязный пол больницы. Но я, как колдун, парил над своей постелью, я заснул, спал весь день, всю ночь и еще дольше.
На следующий день после визита врача меня отвели к аудитору[34] гарнизонного суда.
Из его вопросов я сразу понял, что он ничего не знает о покушении на царя. Мне даже пришла в голову мысль:
Не фантазировал ли Хаим, не выдумка ли это – поездка царя?
На допросе выяснились три пункта обвинения:
1. Общение с изменниками и опасными для государства людьми, местными и чужестранцами.
2. Нарушение субординации.
3. Оскорбление действием вышестоящего по званию.
Аудитор беспрестанно тряс головой:
– Душек фон Шпореншритт, как это возможно? Я вас не понимаю! Как вы могли настолько забыться?
Он хотел мне помочь:
– Не правда ли, вы были в Н. в винном погребке? Хорошо! Молодежь хочет развлекаться, но порядочный человек – вы должны были бы это знать! – в таких случаях надевает гражданский костюм… Испытывая жажду, вы выпили.
