на деньги промышленности, как сразу же значительно падает уважение к Руперту Кутцнеру. «Значительно падает», – повторил он, испуская под сильными руками массажиста блаженный стон.
Дело здесь, – заметил Кленк, – в следующем: партия пользуется огромной популярностью в народе. Но из лиц влиятельных – хотя многие из них и симпатизируют «истинным германцам» – лишь очень небольшое число находит в себе достаточно мужества, чтобы открыто стать на их сторону. Весьма похвален, например, тот факт, что мюнхенский агент г-на Рейндля, редактор Зоннтаг, с таким шумом выступает в защиту «патриотов». Но не удивительно ли, что северогерманские газеты г-на фон Рейндля при этом держатся ярко выраженной черно-красно-куринопометной ориентации, то есть отнюдь не патриотично? «Черно-красно-куринопометный» был обычный в Баварии термин, которым обозначались цвета общегерманского республиканского черно-красно-золотого флага. Г-н фон Рейндль пожал плечами очень выразительно, так как он лежал при этом на животе.
– Кто умен, – заметил он, – тот ведет себя соответственно климату. Далеко не все произрастающее в Мюнхене способно прививаться в Берлине. Нужно хорошенько принюхаться, прежде чем решить, следует ли в данном месте организовать азотный завод или климатический курорт.
Оба собеседника рассмеялись, даже массажист скромно засмеялся им в тон, но в глубине души Кленка возмущала беззастенчивость, с которой Рейндль выкладывал свои принципы. Огромный в своей охотничьей куртке, сидел этот властный человек на изящном плюшевом табурете в ногах кровати. Пустым, сладострастным взором глядела со стены «Леда с лебедем», копия художника Ленбаха с картины итальянского мастера.
– Патриотическому движению, – ответил он, сознательно неправильно толкуя двусмысленное сравнение Пятого евангелиста, – мюнхенский воздух удивительно идет на пользу.
– Да, это весьма удивительно, – заметил Рейндль, в то время как его смазанная жиром спина розовела под опытными руками г-на Цвельфингера, – весьма удивительно, если принять во внимание, насколько ваш прусский милитаризм противоречит нашему характеру.
Кленку пришлось помириться с тем, что Рейндль выставлял себя как образцового баварца.
– Мы, баварцы, – своим могучим басом медленно произнес он, – поддерживаем национализм потому, что это лучшее средство отвести воду от красных. Укрепляя ту часть, которая отходит к патриотам, мы тем самым расщепляем революционные слои. – Массажист Цвельфингер внутренне усмехнулся над той важностью, с какой здесь провозглашалось, что снег – белого цвета. Что «большеголовые» поддерживали «истинных германцев» только из страха перед красными – знал даже он.
– Правильно, – снисходительно сказал Рейндль, поворачивая голову набок так, что он снизу вверх мог своими выпуклыми глазами глядеть на Кленка. – Правильно, – повторил он с наглой откровенностью. – Для того мы и поддерживаем Кутцнера, чтобы оттягивать людей от социалистов.
Переходя к делу, он заявил, что охотно постарается добыть денег для «истинных германцев». Он надеется, что ему удастся склонить некоторые организации оказать «истинным германцам» финансовую поддержку. Кленк стал настойчив: не пожелает ли он лично…
Нет, Пятый евангелист лично не собирался давать денег г-ну Кленку и его партии. Он приподнялся, массажист испуганно подался назад. Бледный пухлый человек, до блеска смазанный кремом, и огромный красно-бурый глядели друг на друга. В этом ведь и было все дело, это и было важно: не то, чтобы Рейндль дал денег, а то, чтобы он имя свое дал делу, которому служил Кленк.
– Видите ли, Кленк, – произнес Рейндль, и вся его массивная фигура выражала спокойную, добродушную насмешливость, – видите ли, вы как добрый «истинный германец» несомненно интересовались старинными германскими сагами. И вы, конечно, не раз замечали, что герои этих прекрасных сказок своим успехом обязаны были волшебному аппарату, делающему человека невидимым, а именно – шапке-невидимке. Идеологи вашей партии называют это, если я не ошибаюсь, северной хитростью. В качестве современного промышленника и делового человека я должен признать, что наши древние писатели установили удивительно разумный принцип, не потерявший значения и по нынешнее время. Гунтер без шапки-невидимки никогда не добыл бы Брунгильды, а я, если осмелюсь сравнить малое с великим, тоже многого не достиг бы без шапки-невидимки. Всегда тихонько, без лишних разговоров, не вылезая вперед – это прекраснейшее жизненное правило. Вы сами, если я правильно это себе представляю, тоже ведь в последнее время придерживаетесь такой тактики. Почему же вы хотите, чтобы я поступал иначе?
Да, Пятый евангелист был прав. Он, Кленк, оставался в тени. Он выставлял вперед Кутцнера и Феземана, как в новомодной гостинице оставляют висеть в качестве герба старую железную вывеску с белым быком. Даже в члены партии не счел он нужным записаться. Просто с души воротит, как часто этот Рейндль попадает в точку. Приходилось сложить оружие. Добиться ясного и недвусмысленного ответа от этого субъекта было невозможно. Он «симпатизировал», но имени его называть было нельзя.
Этот господин, имени которого нельзя было называть, все еще с явным наслаждением лежал на животе, повернувшись к Кленку спиной, которую добросовестно месил г-н Цвельфингер.
Заставить этого человека показать свое лицо было совершенно безнадежно.
Расставаясь с Пятым евангелистом, Кленк унес с собой обещание, что еще в тот же день какая-то организация с невыразительным и ни к чему не обязывающим названием пришлет ему крупный чек на дело «истинных германцев». Очень ли был раздосадован Кленк тем, что деньги снова получены от анонимной организации, а Рейндль остался в стороне? Разумеется, в душе он ругался, спускаясь по широкой лестнице мимо «Умирающего Аретино», огромной картины, изображавшей за богато убранным столом, в кругу пышных гетер, увенчанного цветами представительного старца, падающего навзничь. «Кичливый наглец, надутый!» – думал Кленк. Как он каждый раз сызнова считал нужным подчеркнуть, что считает «истинных германцев» сборищем пустоголовых идиотов! Разумеется, он был прав. Черт знает, какая пакость, что именно с такой дурацкой партией ему, Кленку, приходилось работать! Нужно было быть моложе. Тогда можно было бы без лишнего раздумья броситься в грязный поток просто потому, что он могуч. Он подумал о том, что следует сына своего Симона, парнишку, выписать в Мюнхен. Он там в Аллертсгаузене здорово драл глотку, был в восторге от своего папаши и Кутцнера. Он мог это делать, должен был. Он был молод, имел право быть дураком.
Несмотря на все эти размышления, Кленк и не подумал швырнуть Рейндлю под ноги его чек. В глубине души он даже не сердился на него за то, что тот был прав. «У этого человека тебе есть чему поучиться, Отто Кленк, – думал он. – Шапка-невидимка!..» Он становился все веселее. «Наступит однажды день…» – подумал он и услышал где-то внутри тихие удары литавр, звучавшие в той увертюре.
11. Северный дух
Эрих Борнгаак со страстным увлечением работал в секретариате «истинных германцев». Внешнеполитическое положение со дня на день становилось все
