— Следи за хронометром, — приказал Манго старшине-сигнальщику. Он повернул прибор так, чтобы отражение солнца зеленым резиновым мячиком запрыгало на темной линии горизонта, и крикнул: — Отмечай! Отлично, — с удовлетворением пробормотал он, опустил секстант, считал высоту солнца и сообщил ее сигнальщику, чтобы тот записал данные на грифельной доске. Только после этого капитан повернулся к Робин: — Уверен, вы преувеличиваете серьезность недомогания Типпу.
— Посмотрите сами, — пригласила она его.
— Это я и собираюсь сделать, доктор.
Пригнувшись, Манго вошел в каюту помощника и остановился. Легкая насмешливая улыбка слетела с его лица. Было ясно, что Типпу серьезно болен.
— Как поживаешь, дружище? — тихо спросил Манго. Робин впервые слышала, чтобы он называл помощника так. Сент-Джон положил руку на лоб Типпу, усеянный крупными каплями пота.
Тот повернул к капитану голову, похожую на желтое пушечное ядро, и попытался улыбнуться. Улыбка вышла жалкой. Робин почувствовала угрызения совести оттого, что навлекла на Типпу такие страдания. Ей было неловко, что она невольно стала свидетельницей этой непривычно задушевной, не предназначенной для чужих глаз нежности между двумя суровыми, страшными людьми.
Великан попытался приподняться, но у него не хватило сил. Из его горла вырвался долгий хриплый стон, он обеими руками схватился за живот и согнул колени от боли, потом бессильно запрокинул голову, и его тело сотряс новый приступ судорожной рвоты.
Манго схватил с палубы ведро и, придерживая помощника за плечи, подставил его, но Типпу исторг лишь небольшой сгусток крови и коричневой желчи. Тяжело дыша и обливаясь потом, он откинулся на койку, глаза его закатились так, что зрачки виднелись тонкими полумесяцами.
Манго стоял над его койкой минут пять, заботливо склонившись, тихий и неподвижный, лишь слегка покачиваясь в такт корабельной качке. Он нахмурился в тяжком раздумье, взгляд стал отрешенным; глядя на него, Робин поняла, что он принимает нелегкое решение. На карту поставлена жизнь: потерять друга или лишиться корабля и, возможно, свободы, ибо заходить в британский порт с рабами в трюме было чрезвычайно рискованно.
Как ни странно, сейчас, когда она увидела непривычную, мягкую сторону его характера, ее симпатия нахлынула с новой силой, мисс Баллантайн ощутила себя низкой и подлой, кляла себя за то, что играла на его самых глубоких чувствах, терзала желтого великана-мусульманина, растянувшегося на узкой койке.
Манго выругался, тихо, но решительно, и, все так же пригибаясь под низкой палубой, выскочил из каюты.
Симпатия Робин сменилась полным разочарованием. Она не могла скрыть своего отвращения к этому жестокому, безжалостному человеку, для которого ничего не значит даже жизнь старого верного друга. Она была глубоко разочарована: ее уловка не удалась, она без пользы навлекла на Типпу ужасные страдания. Ей стало грустно, что судьба обрекла ее любить такое чудовище.
Доктор устало опустилась возле койки помощника, смочила салфетку в морской воде и протерла потный желтый лоб.
За время долгого плавания по Атлантическому океану у Робин выработалась чрезвычайная восприимчивость к состоянию «Гурона». Она чувствовала, как ведет себя палуба при разных углах бейдевинда, слышала звуки, какими откликается корпус судна на любые перемены ветра и волнения. Вот и сейчас она почувствовала, что каютный настил у нее под ногами накренился. С палубы над головой донесся топот босых ног — матросы перекладывали паруса на другой борт. Ветер задул с кормы, ход «Гурона» стал легче, скрип корпуса и такелажа стих.
— Он взял курс на запад, — выдохнула доктор, приподнимая голову и прислушиваясь. — Сработало. Он идет в Порт-Наталь. Благодарю тебя, Господи, сработало.
* * *
«Гурон» встал на якорь на самом дальнем рейде, в тридцати саженях от отлогого берега, за пределами естественной гавани Порт-Наталя, прикрытой огромным, похожим на спину кита утесом. Даже в мощную подзорную трубу наблюдатель с берега не заметил бы на «Гуроне» ничего подозрительного и не разгадал бы его истинного предназначения. Однако за преимущества дальней стоянки приходилось расплачиваться: судно в полную силу принимало на себя удары ветра и волн. Оно рвалось на якоре, терзаемое и бортовой, и килевой качкой.
На флагштоке развевался звездно-полосатый флаг Америки, а под ним — желтый «Квебек», чумной флаг, предупреждавший: «Не приближаться! У меня на борту мор!»
Манго Сент-Джон выстроил вдоль обоих бортов, на носу и на корме вооруженный караул и, невзирая на отчаянное сопротивление Робин, запер ее в каюте на все время стоянки в порту и поставил у двери еще одного вооруженного стража.
— Вы прекрасно понимаете, почему я это делаю, доктор Баллантайн, — спокойно ответил он на ее протесты. — Я не хочу, чтобы вы общались с кем бы то ни было из ваших соотечественников на берегу.
Типпу перевезли на берег в вельботе. Гребцов Манго назначил лично и велел им сообщить начальнику порта, что на борту корабля оспа, и потребовать, чтобы к «Гурону» не приближалось ни одно судно.
— Я буду тебя ждать только три дня. — Американец склонился над носилками, на которых великана вынесли на палубу. — Больше я не могу рисковать. Если ты к тому времени не поправишься, оставайся здесь и жди моего возвращения. Я вернусь месяцев через пять, не больше. — Он положил под одеяло Типпу кожаный кошелек, перетянутый шнурком. — Вот тебе на расходы на это время. Поправляйтесь, мистер Типпу, вы мне нужны.
За несколько минут до этого Робин дала ему еще одну дозу ипекакуаны с мятной настойкой, и помощник в ответ лишь мучительно прошептал:
— Я буду ждать, сколько понадобится, капитан Манго.
Манго выпрямился и внезапно охрипшим голосом приказал матросам, державшим носилки:
— Обращайтесь с ним бережно, слышите?
Три долгих дня Робин обливалась потом в тесной каюте, пытаясь убить время работой над дневниками, но любой громкий звук с палубы отвлекал ее, сердце колотилось, она и ждала, и боялась услышать грохот выстрелов британской канонерки или голоса абордажной команды, поднимающейся на борт «Гурона».
На третье утро Типпу вернулся на корабль. Он без посторонней помощи вскарабкался на борт. Не получая ипекакуаны, он поправился так быстро, что привел в изумление всех военных хирургов, но при этом страшно исхудал. Кожа на щеках висела складками, как у бульдога, живот ввалился так, что ему пришлось подвязать штаны куском веревки, но все равно они обвисали и хлопали на съежившихся ягодицах.
Кожа его приобрела бледно-желтый оттенок старинной слоновой кости, он был так слаб, что, поднявшись на палубу, остановился передохнуть.
