Настя лежала ничком, распростершись на дороге, как будто загорала на пляже. На затылке у нее алело маленькое пятнышко крови.
Евдокии Михайловне разворотило крупнокалиберной разрывной пулей грудь и оторвало руку.
Из всего лазарета погибли только они.
Похоронили их на высоком пригорке, возле двух молоденьких красивых березок. Ваня с Петрухой сами выкопали могилы.
Варвара Сергеевна, не скрываясь, плакала. Плакали все, кроме Ивана. Почти полностью выжженные эмоции в Ване совсем умерли. Ему казалось, что теперь он никогда не сможет даже улыбаться. А еще ему было очень стыдно, за то, что он обманул Настеньку.
Глава 15
В Тартолово, небольшой поселок, почти начисто стертый с лица земли, прибыли вечером.
Варвара Сергеевна сдержала свое обещание и выдала медицинские заключения. Оформленные как положено, с печатями, вот только вела она себя почеркнуто строго и даже накричала на Ивана, ни с того ни с сего. Словно не было той сцены в палатке, когда она поцеловала его.
Ваня слегка подохренел, а Петруха с умудренным видом заявил:
– Баба, когда мусик хосет – совсем дулной. А эта – два лаза дулной.
– Почему два раза? – машинально переспросил Ваня.
– Потому что баба-командила! – авторитетно пояснил якут. – Баба нельзя комадила. Даже если умный – слазу дулной будет. Не понимаес? Один лаза дулной потому сто хосет. Втолой лаза, потому сто командила.
– Понятно… – Иван немного поразмыслил и полностью согласился с Петрухой. В отношениях с женщинами он больше всего ценил простоту и ясность. А в странных отношениях с Селиверстовой ни тем, ни другим даже не пахло. И вообще, были ли те отношения?
Дальше предстояло найти свою штрафную роту, но с этим сразу повезло. Едва Петруха и Ваня отошли от разбитой школы, где квартировал госпиталь, как наткнулись на штрафников, возвращавшихся с переформирования.
Иван попытался найти знакомые лица, но нашел всего трех – командира противотанкового отделения, которого спас в свое время, Серегу Сидорова из Ваниного отделения и еще одного малознакомого парня из третьего взвода. Получалось, практически весь состав уже сменился.
Что с ними случилось не осталось загадкой. У штрафников присутствовало всего четыре варианта покинуть штрафное подразделение.
Первый – погибнуть в бою.
Второй – попасть в госпиталь и освободиться по ранению.
Третий – освободиться досрочно, совершив подвиг.
Либо отбыть срок от начала до конца.
И Ваня прекрасно понимал, что из всех этих вариантов самым вероятным и очевидным был первый.
Правда ротный, особист и политрук остались живыми.
А из взводных – только старший лейтенант Рощин. Остальные комвзвода менялись чуть ли не после каждого боя, а Рощин все оставался живым. Ваня даже стал подумывать, что он заговоренный.
Такой неравный расклад между рядовым и командным составом наводил на нехорошие размышления, раньше Ваня без сомнений подумал бы, что сатрапы-командиры гонят солдат на убой, а сами прячутся за спинами подчиненных, но сейчас Иван никого не стал осуждать, потому что не один раз видел своими глазами – командиры себя тоже не щадят.
– Вы… – увидев Ваню и Петруху, ротный окинул их тяжелым взглядом. Но потом, с такой же неприветливой мордой, вдруг крепко пожал каждому руку.
Особист руку жать не стал и начал сразу с вопросов:
– Где Демьяненко и Аллахвердиев?
Получив ответ, напрочь потерял к Ване и Петрухе интерес.
Рощин откровенно обрадовался.
– Живы, чертяки!!! – взводный даже не погнушался обнять якута и Ваню. – Очень хорошо, что вы вернулись, мы с вами повоюем еще!
Ваня тут же подумал, что старлей обрадовался не им, а возможности опять замутить какую-нибудь авантюру.
А вот политрук… политрук никакой радости не демонстрировал.
Поймав момент, когда они остались без свидетелей, Уланов недовольно буркнул.
– Ну и какого хрена, спрашивается? Тебе осталось пять дней отбывать, а тебе шесть. А завтра нам идти в атаку. Мозги в голове есть?
Ваня не нашелся что ответить и смолчал.
– Не могли подольше в роту добираться? – продолжил бурчать политрук. – Ну и что с вами теперь делать? Ладно… – он ненадолго задумался. – Старший лейтенант Рощин вас к себе забрал? Тогда что-нибудь придумаем. А сейчас идите, получайте оружие. И нехрен геройствовать, понятно? Не слышу?
Иван с якутом дружно ответили, что им все понятно. Хотя поведение политрука несколько озадачило Ваню. Уж слишком оно было нетипичным для Уланова, постоянно агитировавшего штрафников отдать свою жизнь за родину и партию.
Ваня даже поинтересовался у Петрухи, мол, как думаешь, что случилось с политруком.
Якут ответил в своем стиле:
– Холосый пастух свой олень тоже белесет.
Ваня с ним не согласился, но ломать себе голову не стал.
Затем Иван стал счастливым обладателем винтовки Мосина, потертой, тяжелой и длинной, изготовленной в тысяча девятьсот десятом году. С четырехгранным штыком, погнутым на кончике. Пояс оттянули подсумки с сорока патронами. Якут получил точно такую же мосинку, того же года, но он, в отличие от Вани, древнему винтарю откровенно обрадовался.
– Холосая, холосая… – со счастливой мордой якут пару раз приложился и ласково погладил винтовку по ложе. – Холосая…
А еще они получили по гранате Ф-1 каждый, по саперной лопатке, по драному сидору и по помятому котелку с ложкой. На этом с экипировкой покончили. Судя по всему, с момента первого формирования роты, снабжение штрафников сильно ухудшилось.
С новым личным составом Петруха и Ваня знакомиться не стали, да и остальные штрафники особой жизнерадостностью и гостеприимством не страдали. В роте царила тяжелая, унылая атмосфера.
По обрывкам подслушанных разговоров, Ваня уже знал, что наступление сильно застопорилось. В прорыв вливались все новые части, но продвижения практически не было. Совсем наоборот, немцы осмелели и сами начали контратаковать. А их авиация, висела в небе почти круглосуточно.
Так что настроение штрафников Ваня полностью разделял. Особенно когда узнал, что утром придется брать какой-то хорошо укрепленный «рабочий поселок номер восемь».
Всю ночь шел дождь, и очень скоро все вокруг превратилось в болото. Около шести утра, началась артподготовка, сразу после нее через позиции штрафников проскочили танки – шесть Т-26, один Т-34 и один КВ. Все обычные, не огнеметные.
– В атаку!!!
Иван неохотно выпрыгнул из траншеи. Когда он ходил в атаку в первый раз, его переполняла буря эмоций, от страха до непонятной радости, а сейчас он не чувствовал ничего кроме усталости. Даже чувство близкой смерти, раньше будоражащее не хуже наркотиков, сильно притупилось.
Сапоги сразу облепила грязь, бежать стало гораздо тяжелей. А когда открыли огонь немецкие пулеметы и минометы, рота дружно залегла.
– Вперед, мать вашу! В атаку! – даже свирепый рев взводных не мог поднять людей.
Командир первого взвода вскочил, попытался увлечь своим примером, и тут же рухнул, быстро заработал ногами, словно ехал на велосипеде, а еще через пару секунд затих.
Больше никто не вставал.
Три Т-26 еще на дальних подступах подбили, один из них красиво горел, остальные просто застыли грудой искореженного металла. Оставшиеся легкие танки маневрировали, но вперед не лезли.
КВ и тридцатьчетверка застряли, банально застряли. Гусеницы бешено вертелись, выбрасывая фонтаны грязи, из выхлопных труб рвались шлейфы дыма, но танки только все больше увязали в жутком месиве.
Немцы сосредоточили на них огонь, Иван хорошо видел, как снаряды выбивают из брони красивые искры, но как немцы не старались, подбить танки все-таки пока не могли.
Иван понимал, что рано или поздно у фрицев получится, но только и мог, что бессильно материться.
Атака полностью захлебнулась. Залегших штрафников постепенно выбивали.
Рядом с Иваном пытался куда-то ползти красноармеец, он упорно загребал руками и ногами, но не замечал волочившийся за ним шлейф облепленных грязью кишок.
