Сознание как будто застыло между прошлым и настоящим.
– Мы живем. С точки зрения СКАДа – нас нет. Но на самом деле мы есть. Вот такой парадокс, понимаешь?
– СКАД знает о вас, раз посылает отряды зачистки. И вы чем‑то раздражаете его.
– Ты сейчас подумал о киборгах?
Антон кивнул.
– То были испытания.
– Откуда знаешь?
– Ну, выжить на технических уровнях сложно, а мы, как ты заметил, не прозябаем. Машины вообще для чего созданы? Чтобы помыкать нами, или служить людям?
– Изначально они создавались, чтобы освободить людей от рутинных работ, – ответил Антон. – Но потом, что‑то пошло не так…
– Вот видишь. Тебе это понятно. И нам тоже. Мы берем от сети все, что необходимо, в том числе и информацию, но не позволяем ей помыкать нами. Это сложно. Иногда приходиться действительно рисковать собственной шкурой, но тут ты не найдешь желающих отдать свою жизнь виртуалке, проспать все, думая, что живешь.
– Так вы и есть то самое «сопротивление»?
– Нет. – Покачал головой Энтони. – Ты что‑то путаешь, Светлов. Мы не ставим перед собой никаких целей. Просто живем, вне системы, и назло ей. Имеем приличные тачки, гоняем по городу, взламываем некоторые подсистемы, чтобы элементарно питаться, но повторяю: мы не считаем себя преступниками. И никто из парней не станет на колени перед набором микросхем, чтобы благодарить за пищу и тепло. Было бы куда уйти, – давно свалили бы отсюда, можешь поверить. А киборгов и особо рьяных копов, мы мочили и мочить будем.
– Почему?
– Потому что они не люди, Светлов. Либо изделия системы, либо ее рабы.
– Ну, не обобщай. – Ответил Антон, толкнув не запертую дверь.
* * *
В квартире никто не жил. Здесь ничего не изменилось с той поры, как восемнадцатилетний Антон покинул ее, завербовавшись в кадетский корпус колониальной пехоты. Разве что потускнели покрытые тонкой пленкой промышленных выбросов окна, да на предметы скромной меблировки лег толстый слой пыли.
Хоук подошел к подоконнику, и, не церемонясь, смахнул локтем слой времени , открывая взгляду выцарапанную в нетленном пластике надпись: Антон.
Светлов чувствовал, что свидание с прошлым дается ему тяжело. Взгляд на компьютерный терминал разбудил мысли о Дане, самодельная подставка напомнила про ИПАМ, на душе стало неуютно, словно он только сейчас окончательно понял сколь велика пропасть между голодным, но свободным мальчишкой и капитаном Светловым, который потерял два десятилетия жизни в бессмысленной борьбе и странном мороке: с одной стороны стойкий, беспощадный к врагу офицер, с другой собиратель древностей, творец грез, а по существу – действительный раб системы, опутанный по рукам и ногам тенетами виртуального мира, и не долгом, а ненавистью, к чуждым созданиям в мире реальном.
Выходит, что стоящий подле него Хоук в своих поступках был намного честнее?
– Ну, показывай тайник. – Нарушил его мысли голос Энтони.
Светлов присел, легко снял часть не закрепленного плинтуса, одним движением отсоединил отделочную панель стены, за которой открылась неглубокая ниша, в которой лежал гравиборд.
Чувства вновь подступили к самому горлу удушливым спазмом.
Где же я потерял свою свободу, перестал скользить , упиваясь ощущением драйва, и превратился в угрюмого защитника обреченного города?
Там… Там среди чуждых пониманию руин, когда таяла надежда, а на ее место приходила слепая ярость, позже не переосмысленная, а лишь перерожденная в ненависть. Там ты перестал жить…
Хоук некоторое время смотрел на самодельный «грав», а затем внезапно спросил, будто между ними не было никакого разговора по пути сюда:
– Так зачем ты вернулся?
Хороший вопрос.
Светлов не мог на него ответить. «Просто жить» он уже не сможет. Бороться с системой, и не дай бог победить ее, – значит убить десятки тысяч людей, которые зависимы от СКАДа, как тяжело больной зависим от аппарата искусственной вентиляции легких и висящего над головой мягкого резервуара капельницы.
Где же выход? И есть ли он вообще?
Какая‑то непомерная свинцовая усталость наваливалась после перенесенного стресса, наверное, как и предупреждал Генрих, заканчивалось действие стимуляторов и наступало время платить за искусственно вызванный прилив физических и моральных сил.
Антон пошатнулся, затем с усилием встал, придерживаясь одной рукой за стену.
– Хоук… – Негромко позвал он.
Энтони обернулся.
– Э, да ты что‑то совсем поплохел.
– Неважно… С трудом выдавил Антон. – Мне нужно… поспать…
– Не проблема.
– Знаю, что не проблема… – Светлов, как мог, боролся с внезапными приступами дурноты. – У меня есть… дела…
– Хочешь о чем‑то попросить?
– Да… – Антон добрался до кровати, слабым усилием стащил с нее пропахшую застарелой сыростью постель и улегся на жесткий пластик.
– Вот… Он с трудом вытащил из нагрудного кармана статкарточку. – Здесь на счету… деньги. Много… Ты обналичишь их для меня?
Энтони сощурился.
Несколько секунд он думал, взвешивая какие‑то доводы, а потом ответил, просто и непринужденно:
– Под десять процентов, Светлов.
– Пусть десять… – У Антона не было ни сил, ни желания, ни привычки торговаться.
– Заметано. – Энтони взял статкарточку и добавил: – Не беспокойся. У нас свои порядки и свои понятия честности. Тебя никто не тронет. Отдыхай.
Последние слова Хоука Светлов уже едва ли воспринимал. Его сознание померкло, проваливаясь в похожий на беспамятство сон.
* * *
Проснувшись, он долго лежал, не в силах вспомнить, где находиться.
Возвращение в мир, мучительное, тревожное, сопровождалось обрывочными воспоминаниями, не подконтрольными рассудку, – они проносились в голове, словно пожухлые листья по потрескавшемуся асфальту парковых аллей…
Голова разламывалась от боли, тело едва ощущалось, каждая мышца одеревенела, затекла от неудобной позы.
Антон с трудом вспомнил события, предшествовавшие его провальному сну, и понял, что ни разу не пошевелился, – он лежал в той же позе, в какой его настиг внезапный приступ слабости.
Сколько прошло времени?
Он с неимоверным трудом повернулся, чувствуя лишь бессилие, но некоторое время спустя ощущения жизни начали возвращаться, с легким покалыванием в онемевших мышцах.
Наконец он смог поднять руку и посмотреть на крохотный дисплей биоритмического браслета.
Давление низкое, хотя пульс учащен. Ладно, бог с ним, – взгляд с трудом сфокусировался на дате и времени.
Оказывается, он отключился почти на сутки.
Повернув голову, Антон увидел две «лишние» цепочки следов, ясно отпечатавшиеся в пыли.
Значит, кто‑то заходил сюда. Энтони? Или кто‑то из его людей?
Бессмысленный вопрос, отражающий скверное состояние рассудка.
Светлов попробовал сесть, но элементарное движение удалось только с третьей попытки. Взгляд продолжал неосознанно скользить по окружающим предметам, потом он остановился на гравиборде, и секундный прилив воспоминаний, наконец, стряхнул оцепенение, сковывавшее рассудок…
Ощущение реальности возвращалось, а вместе с ним начала нормально работать память, все происходило по мере того, как очертания гравиборда перед глазами обретали четкость.
Минут через пять ему удалось встать и, опираясь о стену, дойти до ванной комнаты.
Струя воды, гулко ударившая из крана в дно пластиковой раковины сначала имела насыщенный коричневый оттенок, потом она начала светлеть, обретая прозрачность.
Антон очень хотел пить, но не решился, лишь омыл лицо, намочил голову, отчего сразу стало легче.
Вытираться оказалось не чем, и он вышел из ванной комнаты, ощущая, как капли воды стекают за воротник мешковато сидящей на нем униформы.
