– Моя жена могла читать все, что хотела! – ответил Жоан. – Мы равны как перед Господом, так и перед людьми.
– Также вы обвиняетесь в том, что не следили за ней… – настойчиво продолжал Фелип.
– Я не имел оснований следить за ней. Она – свободный человек.
Жоан и Анна переглянулись, и он увидел, как она улыбается ему, утвердительно кивая. Этот ее взгляд заставил его еще больше выпрямиться, и инквизитор заметил удивительную твердость, читавшуюся в кошачьих глазах преступника. Монах заерзал на стуле. Он уже год занимал эту должность, и, кроме Анны и ее мужа, никто из обвиняемых не осмеливался смотреть ему в глаза подобным образом. Все его страшились, а Жоан вел себя совершенно противоположным образом: его поведение было даже вызывающим.
– Кроме того, вы обвиняетесь в попытке обмануть святую инквизицию, ибо хотели помочь своей жене бежать.
– Это верно, – спокойно сказал Жоан.
– И наконец, я обвиняю вас в печатании и распространении книг, запрещенных инквизицией.
– А какое право имеет инквизиция запрещать книги? – спросил Жоан, повышая голос и перекрывая им голос Фелипа.
Повисла напряженная тишина. Писари, ошеломленные словами подсудимого, застыли с перьями в руках и смотрели на Жоана округлившимися глазами. Судебные исполнители, секретари, солдаты – никто из присутствовавших не верил собственным ушам, и они попеременно смотрели то на Жоана, который принимал все более высокомерный вид, то на инквизитора, то на Фелипа.
– Да как ты смеешь! – пробормотал Фелип, от гнева наливаясь краской.
– Инквизиция не имеет никакого права запрещать человеческую мысль. Человек – создание Божье. Господь дал ему способность мыслить, поэтому волей Господа является то, чтобы человек думал, – заявил Жоан, не обращая внимания на Фелипа и глядя прямо в глаза инквизитору и указывая на него пальцем. – Власть инквизиции не от Бога, она наделена ею королем – смертным и таким же грешником, как и все, если не бо́льшим. Иисус Христос не запрещал ни одной книги!
– Да кем вы себя вообразили, чтобы говорить подобные вещи? – возмущенно воскликнул инквизитор, который наконец пришел в себя. – Вы невежда, безумец!
– Кто я такой? – громко переспросил Жоан, и его голос эхом отдался от стен зала Тинель. – Я уже сказал вам, кто я. Я – книжник, издаю книги и печатаю их. И таких, как я, сотни. И вы не сможете запугать их, арестовать, послать на костер. На каждую сожженную инквизицией книгу мы напечатаем десять! Инквизиция умрет, а книги будут жить. Знание и разум одержат над вами верх.
Когда Жоан замолчал, брат Льюис Меркадер смотрел на него, не веря, что только что услышал эту гневную речь, и пытался осмыслить слова Жоана. Никто до сих пор не осмеливался говорить с ним подобным образом. И перед его мысленным взором встала картина будущего, в котором его инквизиция и прочие инквизиции гнили, как будто гроб в могиле, заваленные книгами, которые громоздились сверху одна на другой. Инквизитор почувствовал страх, смешанный с гневом, и, поднявшись, одним яростным движением руки сбросил бумаги со своего стола, которые упали на пол вместе с лампадой и тут же загорелись от пламени. Все было в точности, как в римских кошмарах Жоана.
– Я приговариваю вас к сожжению на костре! – выкрикнул он.
– Живьем на костре! – прорычал Фелип. – Он не раскаивается!
– Да, к сожжению живьем! – уточнил инквизитор.
В то время как солдаты побежали тушить пожар, который охватил уже балдахин, а писари собрались записать вынесенный приговор, инквизитор продолжал смотреть на Жоана. И увидел, как тот выпрямился еще чуть-чуть и как улыбка появилась на его лице. И монах вздрогнул. Преступник чувствовал страх своих палачей.
Жоан повернулся к Анне, которая с любовью смотрела на него, и они обменялись грустными улыбками. И смотрели друг на друга до тех пор, пока, подчиняясь приказам вышедшего из себя от злости Фелипа, солдаты силком не увели Жоана.
130
Фелип попросил разрешения у инквизитора Льюиса Меркадера подвергнуть Жоана пыткам.
– Это лишнее, – ответил монах. – Он во всем признался, и приговор уже вынесен.
– Но я хочу знать, кто его сообщники, – настаивал Фелип.
– У него нет сообщников.
– Есть. Он сказал, что таких, как он, много и что они печатают запрещенные книги.
Инквизитор, нахмурившись, посмотрел на дознавателя.
– Он имел в виду членов своей гильдии; у него самого лишь один сообщник – его жена. – И добавил презрительно и категорично: – Вам что, мало пытки сожжением на костре живьем? Забудьте об этом деле и не настаивайте больше.
Фелип в замешательстве отступил, осознав, что инквизитор уважает Жоана и что даже, возможно, восхищается им. И он бессильно сжал кулаки.
Через шесть недель состоялось аутодафе. Брат Льюис Меркадер потребовал от Совета Ста, органа городского управления, чтобы этот день был объявлен нерабочим, ибо считал, что все должны принять участие в этом событии. На Королевской площади, у стены часовни Святой Агеды, как и обычно, были возведены три трибуны. Одна из них предназначалась для инквизиции и ее деятелей, другая – для городских властей. Обе трибуны были обиты качественными тканями. Городские советники и члены Генерального собрания в очередной раз привели веские причины для своего отсутствия: их взаимоотношения с инквизицией продолжали оставаться враждебными. В отличие от них, губернатор Алонсо Арагонский, архиепископ Сарагосы, от присутствия не отказался, а с ним все лица, представляющие монархию и церковные власти. Между этими трибунами был установлен небольшой алтарь. Третий помост представлял из себя голые доски. Там под охраной солдат сидело с полдюжины осужденных, одетых в желтые санбенито с красными крестами и остроконечные колпаки. Вместе с ними находились четыре чучела из пеньки, облаченные в те же одежды; на груди их были прикреплены клочки пергамента с именами беглецов, которых инквизиция судила в их отсутствие.
Жоан наклонился вперед, чтобы увидеть Анну, которая сидела на противоположном конце скамьи. Она тоже посмотрела на него и усилием воли заставила себя улыбнуться. Она была бледна и худа. У Жоана разрывалось сердце, когда он видел ее такой.
– Посадите их вместе, – сказал инквизитор Фелипу.
– Что? – удивился тот.
– Вы рассадили супругов Серра по разным концам скамьи. Я хочу, чтобы они сидели рядом.
– Но они же мужчина и женщина…
– Вот именно, и поэтому они женаты! – презрительно воскликнул епископ Тортосский. – Подчиняйтесь!
Нахмурившись, рассерженный Фелип дал указание судебному исполнителю, и, когда перестановка совершилась, бо́льшая часть людей, собравшихся на площади, разразилась аплодисментами. Это насторожило дознавателя, и он стал внимательно рассматривать пришедших на аутодафе. В глубине площади развевалось знамя Святого Элоя, на нем был черный креп в знак траура, и Фелип разглядел нескольких членов гильдии в их особых фартуках из грубой кожи – таких же прочных, как железные доспехи. Вне всякого сомнения, на их поясах были закреплены молоты. Если они находились здесь в таком виде, это означало, что один из членов их гильдии был несправедливо осужден. И этим человеком был, разумеется, Жоан.
– Что происходит? – спросил он с тревогой в голосе у судебного пристава.
– История этого Жоана Серры, которого чернь считает героем итальянских войн, стала известна в городе, – ответил тот, бросая боязливые взгляды на толпу. – Говорят, что он достойный и мужественный человек, что он ради спасения жены проник в нашу тюрьму и вышел оттуда вместе с ней невредимым и что по этой причине мы приговорили его к смерти через сожжение.
– Этот сброд обожает придумывать разные истории, – пробормотал Фелип.
– Думаю, будет лучше, если мы попросим подкрепления у губернатора, – сказал судебный пристав.
Жоан и Анна взялись за руки и улыбнулись друг другу.
– Я всегда буду любить вас, – сказал он. Счастье переполняло его – они были рядом.
