Таким образом кондитер Жан Орбидек стал главнокомандующим кикандонскими войсками.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой ассистент Иген высказывает разумное мнение, однако отвергнутое доктором Оксом
- Итак, учитель? - спрашивал на другой день ассистент Иген, наливая ведрами раствор серной кислоты в сосуды огромных батарей.
- Итак, - повторил доктор Окс, - разве я не прав?
- Без сомнения, но...
- Но?..
- Не думаете ли вы, что мы зашли слишком далеко и что не следует возбуждать этих бедняг сверх меры?
- Нет! Нет! - вскричал доктор. - Нет! Я доведу дело до конца!
- Как вам угодно, учитель! Во всяком случае, этот опыт кажется мне решающим, и я думаю, уже пора...
- Что пора?
- Закрыть кран.
- Вот еще! - воскликнул доктор Окс. - Попробуйте только, и я задушу вас!
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой еще раз доказывается, что с высоты легче господствовать над человеческими слабостями
- Что вы говорите? - обратился бургомистр Ван-Трикасс к советнику Никлоссу.
- Я говорю, что война необходима, - твердо ответил советник, - и что пришло время отомстить за нанесенное нам оскорбление.
- Ну, а я, - желчно возразил ему бургомистр, - я утверждаю, что, если жители Кикандона не сумеют защитить свои права, они навлекут на себя вечный позор!
- А я вам заявляю, что мы должны немедленно же двинуть армию на врага.
- Прекрасно, сударь, прекрасно! - ответил Ван-Трикасс. - И вы это говорите мне?
- Да, вам, господин бургомистр, и вам придется выслушать правду, хоть она и колет глаза!
- Сперва выслушайте правду вы, господин советник, - отпарировал Ван-Трикасс, теряя терпение, - хотя вы с ней не слишком в ладу! Да, сударь, да, промедление смерти подобно! Вот уже девятьсот лет, как Кикандон лелеет мечту о реванше, и что бы вы там ни говорили, нравится вам это или нет, мы все равно пойдем на врага!
- Ах, так! - воскликнул в ярости советник Никлосс. - Ну, сударь, мы пойдем и без вас, если вам неохота идти.
- Место бургомистра в первых рядах, сударь!
- Там же и место советника, сударь!
- Вы оскорбляете меня! Вы отказываетесь выполнить мой приказ! - закричал бургомистр, которому казалось, что его кулаки превратились в пушечные снаряды.
- Это вы оскорбляете меня, - ведь вы сомневаетесь в моем патриотизме! - завопил советник Никлосс, занимая оборонительную позицию.
- Я вам говорю, сударь, что кикандонская армия выступит не позже чем через два дня!
- А я вам повторяю, что и сорока восьми часов не пройдет, как мы двинемся на врага!
Нетрудно заметить из этого отрывка разговора, что оба собеседника защищали одно и то же. Оба рвались в бой и спорили только от избытка возбуждения. Никлосс не слушал Ван-Трикасса, Ван-Трикасс не слушал Никлосса. Если бы они отстаивали противоположные мнения, едва ли спор их был бы ожесточеннее. Старые друзья обменивались свирепыми взглядами. Сердце так и прыгало в груди, лицо раскраснелось, мускулы судорожно напряглись, крик переходил в рычание, и видно было, что нотабли готовы броситься друг на Друга.
К счастью, в эту минуту раздался бой башенных часов.
- Час настал! - воскликнул бургомистр.
- Какой час? - спросил советник.
- Пора на сторожевую башню!
- Верно. И, нравится вам это или нет, я пойду, сударь!
- Я тоже!
- Идем!
- Идем!
Читатель, пожалуй, подумает, что башня - это место, выбранное ими для дуэли, но дело объяснялось проще. Бургомистр и советник, первые нотабли города, собирались пойти в ратушу, подняться на высокую башню и осмотреть окрестные поля, с тем чтобы избрать наиболее выгодные позиции для войск.
Хотя, по правде сказать, бургомистру и советнику было не о чем спорить, по дороге они не переставали ссориться и осыпать друг друга оскорблениями. Раскаты их голосов разносились по улице; но в таком тоне теперь разговаривали решительно все, их возбуждение казалось вполне естественным, и никто не обращал на них внимания. При таких обстоятельствах на спокойного человека посмотрели бы, как на какое-то чудище.
Когда бургомистр и советник приблизились к башне, они были уже не красными, а смертельно бледными. Этот ужасный спор, где оба отстаивали одно и то же, довел их до бешенства; известно, что бледность указывает на крайнюю степень ярости.
У подножья тесной лестницы произошло бурное столкновение. Кто войдет первым? Кто первый поднимется по ступенькам винтовой лестницы? Справедливость требует сказать, что завязалась драка и советник Никлосс, забывая, сколь многим он обязан своему начальнику, с силой отпихнул Ван-Трикасса и первым устремился вверх по темной лестнице.
Оба поднимались, перепрыгивая через четыре ступеньки и при этом награждая друг друга самыми обидными эпитетами. Страшно было подумать, что может разыграться на вершине башни, возвышавшейся над мостовой на триста пятьдесят семь футов.
Но противники скоро запыхались и, достигнув восьмидесятой ступеньки, уже еле шли, тяжело дыша.
Может быть, они утомились? Во всяком случае, их гнев уже больше не выражался в бранных словах. Теперь они поднимались молча, и, - странное дело, - казалось, что возбуждение их снижается по мере того, как они поднимаются все выше над городом. На душе становилось спокойнее. Мысли перестали бурлить в мозгу, кипение прекратилось, как в кофейнике, снятом с огня. Почему бы это?
На этот вопрос мы не можем ответить; но, достигнув площадки на высоте двухсот шестидесяти шести футов над уровнем города, противники уселись и взглянули друг на друга без тени гнева.
- Как высоко! - промолвил бургомистр, вытирая платком раскрасневшееся лицо.
- Ужасно высоко! - ответил советник. - Знаете, мы сейчас находимся на четырнадцать футов выше колокольни святого Михаила в Гамбурге?
- Знаю, - не без гордости ответил отец города.
Передохнув, они продолжали восхождение, по временам бросая любопытный взгляд в бойницы, проделанные в стенах. Бургомистр теперь шел впереди, и советник покорно следовал за ним. На триста четверток ступеньке Ван-Трикасс окончательно выбился из сил, и Никлосс начал тихонько подталкивать его в спину. Бургомистр принимал его услуги и, добравшись, наконец, доверху, благосклонно промолвил:
- Спасибо вам, Никлосс. Я отблагодарю вас за это.
У подножья башни это были дикие звери, готовые растерзать друг друга, на ее вершине они стали опять друзьями.
Погода была превосходная. Сиял майский день. На небе ни облачка. Воздух был чист и прозрачен. Взгляд улавливал мельчайшие предметы на значительном расстоянии. Всего в нескольких милях ослепительно блестели стены Виргамена, виднелись его красные остроконечные крыши и залитые солнцем колокольни. И этот город был обречен на ужасы войны, на пожар и разгром!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
