того было. Полки были стянуты отовсюду, даже с литовского рубежа. Оку переходили по трем наведенным мостам, и от множества ратных, от бесчисленной конницы, от сверкания шеломов и броней, от леса копейного, от яркости знамен и одежд знати на светлой зелени весенних полей и покрытых зеленым пухом березовых рощ весело становило на душе.
Рязанские редкие разъезды, не принимая боя, уходили в леса. Напуска вражеских воев во время переправы, чего Владимир Андреич опасался более всего, не произошло. Боброк предупреждал, впрочем, что Олег, скорее всего, оттянет войска с обережья, дабы пронский князь не ударил ему в спину. В припутных деревнях было пусто, жители ушли, уведя скот.
Рати растягивались широкою облавой. Где-то там, за лесами, начинались первые сшибки, и Владимир Андреич скакал от полка к полку, строжа и направляя. Но сшибки как начинались, так и оканчивались, враг уходил, и внутренним чутьем полководца серпуховский князь уже начинал ощущать смутную угрозу в этом непрестанном вертливо-непонятном отступлении.
Ночь, это была уже вторая ночь на рязанском берегу, расцветилась кострами. На многие поприща растянулся широко раскинутый стан. В воеводском шатре за походною трапезой начальные воеводы ратей – кто по-татарски скрестив ноги, кто прилегши на ковер, с удовольствием, чавкая, с обострившимся после Поста аппетитом, въедаются в паренную на костре кабанятину, запивают квасом и медовухой, обсасывают пальцы: редко кто припас с собою рушник. Поглядеть со стороны – те же степняки!
– Одного не пойму, – говорит воевода левой руки, боярин Андрей, – почто от пронского князя ни вести, ни навести? Обещал встретить нашу рать еще вчера!
Окольничий Яков Юрьич Новосилец, отвалясь от трапезы и обтерев усы и бороду, говорит раздумчиво:
– Женок с дитями да с коровами далеко увести не мочно. Где-то есь они тута! А коли смердов настигнем, то и Олегу от боя не уйти! Не бросит же он своих рязан на расхи́станье!
Владимир Андреич, до того с аппетитом обгрызавший кабанью лопатку, хмурится. То, что они пришли сюда отвечать грабежом на грабеж, не больно любо ему.
– К прончанам послано! – возражает отрывисто. – Должно уже нашим и воротить! – И опять тревогою: почто так долго нету вестей от пронского князя?
– Прямо на Переяславль идти, да и вся недолга! – возглашает кто-то из пирующих, – силы, вон, что черна ворона, неуж не возьмем с ходу?
– Взять-то возьмем! – раздумчиво тянет Владимир Андреич и опять чует прежнюю тревогу и неудобь. – Возьмем конешно! А не того ли и хочет от нас Олег?
Замысел противника угадать – половина победы. Но – не угадывалось! И что долило паче всего. Отбросив обглоданную кость, князь поднялся и вышел из шатра, в темь. Тотчас к нему подошел от костра серпуховский воевода и боярин княжой Алексей Григорьевич. Владимир заговорил зло, дал себе волю, там, в шатре, приходило молчать:
– Полки раскиданы по всей Мече, аж до Осетра! Прончане не подошли доселева, и где князь Олег – неведомо!
– Прончане, чаю, и не подойдут! – угрюмо отозвался Алексей.
– Почто?! – едва не выкрикнул князь и прежде ответа понял: да, вот оно, первое из того, чего опасался сразу!
– А пото, – возражает боярин, – что, видать, поладили с Олегом они! Али и не ссорились вовсе! Бой бы был на той стороне, какое ни на есь знатье дали нам. А и мы б услыхали. А так… И сторожа наша, что послана встречь, почитай, вся в полон угодила!
Говорит боярин, и с каждым словом его понимает Владимир Андреич, что тот прав. И опять сблодили Акинфичи, что уверяли в якобы верности князю Дмитрию пронского володетеля!
И что теперь? Михайлу Андреича Полоцкого с лучшими силами – к Переяславлю-Рязанскому, с литовскою ратью, с волочанами, с коломенским полком. Пусть тотчас переходят Вожу. Не выдержит Олег! Выманим!
Приказал, и полегчало вроде, когда в стане началось шевеление и плохо выспавшиеся ратные, ворча, потянулись торочить коней. «А полк с Осетра заворотить назад, пущай охраняет тылы!» – додумывалось уже по пути.
Сам, не возвращаясь в шатер, потребовал коня, взмыл в седло. А все долило: чего-то главного самого недодумал. Да и теперь додумал ли, посылая литвина с полком на Рязань? Или уж всеми силами переходить Вожу?
Так и не спал уже до утра, провожая и наряжая полки. А утром, почуяв наваливший на него сон, залез в шатер на час малый, дабы соснуть, и пока спал, все и произошло.
Полк, подвинутый к Осетру, обрел наконец противника и вступил в бой, медленно продвигаясь вперед и совсем не чая, что его обходят другие, множайшие силы. Когда воеводы обнаружили свою промашку, отходить стало поздно. Все же гонца с просьбой, вернее, мольбою о помощи, воевода отослать сумел. И в те же часы и минуты на левом, двинутом за Вожу крыле войска, куда ушел Михайло Андреич Полоцкий, завязалась новая яростная сшибка.
Когда Владимир Андреич, чумной со сна, качаясь, вылезал из шатра, бой шел уже повсюду. Где-то за лесом восставало дружное «А-а-а-а-а!» – туда уходили конные дружины и как проваливали в мох. Противник, встречая крупные силы, каждый раз отступал. Но, отойдя, тотчас устремлял зайти сбоку и в тыл.
Надо было возвращать полоцкого князя и строить сражение совершенно по-иному, но молодой Михайло Андреич уже ввел в дело все свои полки и попросту не мог отступить, не порушив ратного строя. Бой громыхал по всему растянутому на десятки поприщ окоему. Там и тут восставали яростные клики, скакали кони, падали сраженные железом всадники, и… противника по-прежнему неможно было обнаружить! Где Олег с главным полком, никто не знал. По-прежнему от первого же натиска московских воев рязане на рысях уходили в леса, растекались мелкими увертливыми ручейками, заманивая и уводя за собой московитов. По-прежнему бой, вспыхивавший то там, то тут, нигде не принимал ясных очертаний большого сражения, и по-прежнему было совершенно непонятно, куда направлять главные силы, а где достаточно легкого заслона из сторожевых дружин.
Владимир Андреич скакал вдоль строя своих полков, пытаясь оттянуть и собрать в кулак ратную силу, но воеводы, согласно прежнему приказу, устремлялись вперед, на поиски противника и полона, и, кажется, никто не понимал того, что давно уже понял он, а именно – что Сергий прав и они терпят поражение.
В конце концов ему удалось (конь, второй по счету, был запален и весь в мыле) вытащить полк, ушедший к Осетру, вернее, остатки полка, потерявшего убитыми, ранеными и разбежавшимися по лесам почти половину состава и совершенно не годившегося к бою. Удалось оттянуть чело войска, хотя где здесь чело, где крылья, где передовой полк, уже не понимал и он сам.
Удалось оттянуть, перестроить ратных и повести их вперед кучно, обходя острова леса, на соприкосновение, как полагал он, с главными силами князя Олега, и даже показалось часу в седьмом, что бой переламывается в пользу начинавших одолевать московитов… Казалось! До той поры, когда вестоноши донесли, что толпы конных рязан за Вожей обошли левое крыло Михайлы Полоцкого, литвин просит помочи, и блазнит так, что князь Олег находится с великим полком своим именно там.
Владимир Андреич – ему как раз подвели третьего жеребца, – закусив губу и молча, страшно начавши темнеть ликом, взмахнул шестопером, веля заворачивать рать. Он уже рычал, отдавая приказы, тяжко дышал, запаленный, точно конь, и – явись ныне пред ним сам Олег – бросил бы, наверно, в безоглядный напуск все наличные силы, сам поведя ратных в бой. Но, казалось, противник только того и ждал. Когда уже полки москвичей начали переходить Вожу, справа и с тыла восстал вопль, и густые массы рязанской конницы обрушились сзади на поворотивших и нарушивших строй великокняжеских ратников.
Два часа, бросаясь раз за разом в сумасшедшие конные сшибки, Владимир Андреич спасал свой расстроенный нежданным ударом с тыла полк. Два часа не ведал, чем окончит эта слепая, безо́бразная битва. Где-то в коломенской стороне рязане уже грабили шатры и обозы московитов, где-то еще скакали на помочь, где-то уходили, рассыпаясь по кустам, раменью и чернолесью, разгромленные полки. День мерк. Серпуховский князь то врезался в сечу, кровавя свой воеводский шестопер, то останавливал бегущих, тряс кого-то за грудки, срывая с седла, орал, сам неведая что, кого-то собирал
