— Ну и черт с тобой, — сказал он в темноту, — Плевать. Выходи, мразь. Выходи, и давай начинать. Если ты не собираешься прятаться по углам, как вонючая крыса.
Гнилец давно утратил способность понимать человеческую речь. Но, возможно, отдельные слова застарелыми занозами сидели в его памяти. И слово «крыса» относилось к их числу. А может, ему хватило интонации, с которой это было произнесено.
Тело Маана загудело, как напряженная струна, на которую упала капля воды. Но это было не чувство опасности, дремлющее в его крови, готовое пробудиться в любое мгновенье, это было особенное чувство боя, которого Маан раньше не испытывал. Напряжение всех сил его тела, яркое и мгновенное, отдавшееся холодом в затылке. Не схватки, но смертельного боя, с окончанием которого может окончиться и жизнь. Это было похоже на эйфорию, и Маан едва не застонал от удовольствия, ощущая, как наливаются сталью его руки, как тело делается легким, подвижным и в то же время тяжелым, как многотонный молот. Он услышал, как заскрипели его суставы, почувствовал, как изготовились впиться в чужую плоть зубы. И с неожиданным облегчением понял, что говорить больше не надо. Осталось то, в чем человеческому разуму участвовать нет нужды. Более того, никакому разуму тут нет места, потому что когда сшибаются две чудовищные силы, образуя водоворот кипящей схватки, в мире не остается места для мыслей. Только животное чутье. Только ярость зверя. Только рожденная Гнилью ненависть, кислотой пузырящаяся в венах.
И Маан перестал мыслить. Для этого не требовалось прикладывать усилий, это произошло само, так же естественно и просто, как выскользнули наружу его страшные зубы. Маан перестал быть Мааном, обратившись в зрение, слух, чутье, сокрушающую силу и ярость, влился в тело без остатка, приняв его как свое единственно возможное.
Свист удара он различил в самом начале чужого движения, когда он еще был шорохом поднимаемой с камня пыли. И бросил свое тело вправо, одновременно припадая к земле. Это движение казалось легким, но в том месте, где его тело соприкоснулось с полом, бетонные плиты вздыбились осколками в разные стороны. Над его головой скользнула тень, тонкая и острая, как нить паутины, но Маан чувствовал, что ее прикосновение несет боль и смерть. В том месте, где она коснулась стены, в десяти сантиметрах над его головой, прыснули в сторону обломки, точно там прошел диск циркулярной пилы. Маан бросился вперед, рассчитывая, что Гнильцу потребуется время чтобы вновь изготовить к удару свой гибельный хлыст, но уже в прыжке ощутил перед собой тонкое, рассекающее воздух, движение и понял, что допустил ошибку в самом начале. Удар пришелся ему в брюхо, и едва не свалил оземь, лишь огромная сила инерции большого тела заставила его преодолеть расстояние. Будь его кожа не такой плотной и твердой, этот удар рассек бы его надвое. Но и без этого эффект был достигнут — боль опоясала его раскаленным железным поясом, стянувшимся подобно удавке, на какое-то время лишив подвижности и забрав у него ту секунду, которая могла стать решающей. Маан скорее рухнул, чем приземлился, внезапный отпор сбил его с толку. Но он сразу же заставил себя откатиться в сторону. И не ошибся — это он понял, когда сразу две или три тени хлестнули по тому месту, где он только что лежал, подняв целое облако рассеченного в труху сора.
Не один хлыст. Куда больше. Много смертоносных, скользящих в темноте хлыстов, прикосновение к которым означало смерть.
Как будто сама темнота ожила, обратив свои теневые отростки секущими жалами.
Маан не видел самого тела Гнильца, тот ловко держался так чтобы между ними оставались препятствия, но акустические волны передали ему образ чего-то вытянутого, как огромный толстый шланг, невероятно подвижного, стелющегося по земле. Гигантская сколопендра, гибкая и стремительная. Маан ощутил себя по сравнению с ней невероятно тяжелым и медлительным.
Он бросился в атаку, вложив в короткий рывок столько сил, что затрещали сухожилия, не справляющиеся с огромной нагрузкой. Каменная опора свода, которая разделяла их, просто исчезла, сметенная этим ударом, Маан почти не почувствовал ее сопротивления. Он рассчитывал застать Гнильца врасплох, впечатать его в камень, сокрушить одним сильнейшим ударом, который раздавит его тело, как червяка. Но он опять недооценил противника. Гнилец скользнул в сторону так легко, точно ничего не весил, и его тело представляло собой не более чем участок сгустившегося воздуха, оптическую иллюзию. Еще мгновение назад Маан видел его кишкообразный длинный торс, покрытый мелкой колючей чешуей, его треугольную голову с мутными равнодушными сферами рыбьих глаз… Потом он исчез, и только по отпечатавшейся на сетчатке глаз мелкой ряби Маан понял, что это был не мираж, а движение, настолько быстрое, что осталось почти незамеченным.
Удар пришелся в воздух, и Маан потерял равновесие, когда его тяжелая лапа не встретила препятствия в той точке, где его ожидала. Но теперь там было пусто. Его тело было быстро, но момент инерции был слишком силен чтобы он сразу обрел контроль за ним. На какую-то секунду он оказался беззащитен. Маан понял, что сейчас придет боль и попытался приготовиться к ней.
Но он не думал, что боли может оказаться так много.
Ему показалось, что его тело обратилось стеклянным сосудом с толстыми, но хрупкими стенками. И боль стеганула вдоль туловища, разбивая его в мелкие осколки, проникая внутрь, вспарывая мягкие рыхлые внутренности. Боль была самостоятельным существом, крошечным хищником с ядовитыми зубами, она нашла уязвимое место в его большом теле и вгрызлась в него с одержимостью садиста. От ее прикосновения тело замирало, парализованное и беспомощное.
И Маан крошечным осколком рассудка, который не принимал участия в схватке, понимал, что не должен останавливаться, делаться мишенью, потому что секундное промедление означало смерть. И эта смерть уже шипела в воздухе, выбросив свое тонкое обжигающее щупальце.
Он крутанулся вслепую, пытаясь дотянуться до противника своими сильными лапами, и тотчас получил еще два болезненных удара, в бок и спину. Он сражался не с одним Гнильцом, а с целым выводком беспощадных жалящих змей, гибких и изворотливых, способных сворачиваться жгутами и выбрасывать свое тело вперед с непостижимой скоростью, рассекая саму плоть воздуха.
Ему нужна передышка. Его большое тело тратит слишком много сил, запас которых и так истощен. Его старые раны стонали, а новые истекали густой кровью, от которой уже стал липким камень под ним. Боль пировала в его внутренностях, замедляя движения и усыпляя бдительность. Это было целое пиршество боли, на котором она вкушала от всех представленных яств, и она собиралась получить каждый кусок.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
