продвигалось все дальше на юг, а верблюд, способный прожить восемь-десять дней без воды и травы и уверенно передвигаться по песку, приобретал все большее значение. К середине XIX века сформировалась Великая верблюжья зона, простиравшаяся от Магриба до плато Адрар на территории современной Мавритании. Растущая засушливость наложила свой отпечаток и на новые формы трансгуманизма в зоне скотоводства, продвигавшейся на юг, где преобладало смешанное хозяйство, состоявшее из крупного рогатого скота, коз и верблюдов. В этих условиях возникло пустынное пограничье, в котором сосуществовали арабы, берберы, а также чернокожие африканцы, сформировавшие своеобразную "белую" идентичность, отличную от чернокожих, проживавших южнее. Образ жизни кочевого скотоводства и оседлого земледелия становился все более четким. Это выражалось и в дифференцированной мобильности: погонщики верблюдов и лошадей могли легко совершать набеги, от которых черные общины или деревни практически не могли защититься. Сложные приточные отношения тянулись через границы в обоих направлениях: зависимость южных земледельцев была тем сильнее, чем меньше "белым" приходилось заниматься сельскохозяйственным производством в своей сфере. Однако в конечном итоге пограничную зону объединяли многие общие черты на уровне социальной иерархии - прежде всего, четкое разделение на воинов и жрецов или на касты. Ислам распространялся по всей зоне Сахеля как военным, так и мирным путем, создавая исключительно глубокие корни для рабства, принесенного им с севера. Пережитки рабства в Мавритании во второй половине ХХ века - яркое тому подтверждение.
Охота на крупного зверя
Другой экологический вариант - игровая граница. В XIX веке мир все еще был полон человеческих сообществ, живущих за счет охоты, причем не только на американском Среднем Западе, но и в Арктике, в Сибири, в тропических лесах Амазонии и Центральной Африки. В то же время европейцы и евроамериканцы открыли для себя новые измерения старого промысла. То, что когда-то было аристократической привилегией и тренировкой воинственной мужественности, стало буржуазным в обществах Нового Света, где проживали представители среднего класса, а также в тех частях Европы, где буржуазия искала и находила возможность приобщиться к дворянскому образу жизни. Охота служила символической средой для сближения статусов. Дворянин охотился, но не каждый, кто увлекался этим хобби, становился дворянином; это была излюбленная тема для сатириков.
Новым аспектом стало нападение на экзотическую крупную дичь, самое масштабное и организованное со времен кровавых бойнь на аренах Римской империи, что для такого нетрадиционного комментатора, как Льюис Мамфорд, сделало римскую цивилизацию особенно отвратительной. В Африке, Юго-Восточной Азии и Сибири первые отчеты путешественников выражали удивление райским изобилием крупной фауны, но все изменилось, как только началась борьба за "цивилизацию" с дикими зверями. Во имя поддержания колониального порядка, для которого такая фигура, как тигр, могла быть только бунтарем, как реальным, так и символическим, диких животных убивали и похищали в огромных масштабах, чтобы удовлетворить любопытство посетителей зверинцев и цирков в столицах Севера и обеспечить зрелища для повышения престижа их правителей. Технической предпосылкой для этого стало распространение винтовки, которая позволила азиатам и африканцам подражать истребительной практике европейцев. Профессия охотника на крупную дичь появилась только после того, как широкое распространение получила винтовка с репитером, поскольку это уменьшило вероятность встретить воинственного тигра или слона с последним патроном.
Во многих азиатских обществах охота на крупную дичь была королевской прерогативой, но теперь, в соответствии с европейской моделью, к ней стали подключаться представители низших слоев аристократии. В Индии охота на тигра служила для закрепления союза англичан с туземными князьями, который был необходим для стабильности раджа. Махараджа и высокопоставленный чиновник колониального правительства могли мало что сказать друг другу, но они всегда могли найти общий язык в образе жизни охотника. Европейские пристрастия нередко имели и обратный эффект. В начале ХХ века султан Джохора - принца, владеющего внутренними районами Сингапура, зависимого от англичан, - считался великим охотником на тигров: в его дворце было выставлено тридцать пять чучел. Но он не шел по стопам предков, такой традиции не существовало. Султан из соображений престижа просто копировал поведение индийских махараджей, которые, в свою очередь, подражали британским правителям.
У деревенских жителей тоже не было традиции свирепого отношения к диким животным. Разумеется, между ними никогда не царила бесхитростная гармония. Тигры способны наводить ужас на целые районы, а деревни покидались, если невозможно было защитить скот (самое ценное, что у них есть), если заготовка фруктов и дров (занятие для молодых девушек и старух) становилась невозможной, или если в лапы диких зверей попадало слишком много детей. О таких случаях рассказывают жуткие истории, но и водяной буйвол, защищающий ребенка от тигра, - тоже популярная литературная тема. Некоторые регионы можно было пересечь только с большой долей риска. Люди, отправляющиеся в такое путешествие, часто ставили старую лошадь в хвост колонны, чтобы принести ее в жертву преследующему хищнику. На Западной Суматре еще в 1911 году тигр напал на почтовую карету и утащил ее водителя в джунгли.
Охота на тигра была не только роскошью, но зачастую и действительной необходимостью, существовавшей еще до прихода европейских колонизаторов. Во многих случаях она мобилизовывала целые деревни под руководством старейшины или низкопоставленного колониального чиновника на полномасштабную карательную экспедицию. Особенно на Яве тигр прямо определялся как военный враг, подлежащий мести и уничтожению; мусульмане-яванцы не знали в этом границ, поскольку их монотеистическая религия исключала суеверные представления о том, что в тигре обитает дух (добрый или злой). Тем не менее, идея уничтожения тигров, по-видимому, оставалась достаточно распространенной. Существовала тенденция оставлять "невинных" в покое, и в целом немусульманское население Азии, а также мусульмане, отмеченные народной культурой, испытывали неловкость, когда шли на тигра. Часто они просили прощения у убитого зверя, даже винили себя в его (практически необходимом) убийстве, как если бы речь шла о цареубийстве, иначе его чествовали на деревенской площади, как павшего вождя, с танцами и игрой в оружие. Европейский обычай охотничьей галереи, устроенной в соответствии с иерархией животного мира, или использование отличительных роговых сигналов для разных видов животных свидетельствуют об определенном ментальном родстве с подобными практиками.
Убитый тигр практически не продавался на рынке вплоть до начала ХХ века, и, хотя есть сведения, что тигриное мясо было деликатесом среди яванской аристократии, простые люди его никогда не ели. По крайней мере, в Юго-Восточной Азии практически нет свидетельств того, что животное убивали ради его шкуры, которая не имела особой ценности. Украшать дома тигровыми шкурами было необычно даже среди знати. Охотничий трофей, по-видимому, был изобретен в Европе, где он иногда превращался в покрывало. В начале ХХ века в портовых городах Индии появился значительный
