Секретарь Ехидов.
С подлинным верно:
Человек без селезенки
Праздничная повинность
…лукавых простаков,Старух зловещих, стариков,Дряхлеющих над выдумками, вздором.
ГрибоедовБыл новогодний полдень. Вдова бывшего черногубского вице-губернатора Лягавого-Грызлова, Людмила Семеновна, маленькая шестидесятилетняя старушка, сидела у себя в гостиной и принимала визитеров. Судя по количеству закусок и питий, приготовленных в зале, число визитеров ожидалось громадное, но пока явился поздравить с Новым годом только один – старший советник губернского правления Окуркин, дряхлый человечек с лицом желто-лимонного цвета и с кривым ртом. Он сидел в углу около бочонка с олеандром и, осторожно нюхая табак, рассказывал «благодетельнице» городские новости.
– Вчера, матушка, с каланчи чуть было не свалился пьяный солдат, – рассказывал он. – Перевесился, знаете ли, через перилу, а перила – хрусь! Хрустнула, знаете ли… К счастию, в ту пору жена ему на каланчу обед принесла и за фалду удержала. Коли б не жена, свалился бы, шельмец… Ну-с… А третьего дня, матушка, ваше превосходительство, у контролера банка Перцева сборище было… Все чиноши собрались и насчет сегодняшних визитов рассуждали. В один голос порешили, шуты этакие, не делать сегодня визитов.
– Ну, уж это ты, батюшка, завираешься, – усмехнулась старуха. – Как же это без визитов обойтись?
– Ей-богу-с, ваше превосходительство. Удивительно, но верно… Согласились все заместо визитов собраться сегодня в клубе, поздравить друг дружку и взнести по рублю в пользу бедных.
– Не понимаю… – пожала плечами хозяйка. – Диковинное что-то рассказываешь…
– Так, матушка, теперь во многих городах делается. Не ходят с поздравлениями. Дадут по рублю и шабаш! Хе-хе-хе. Не нужно ни ездить, ни поздравлять, не нужно на извозчика тратиться… Сходил в клуб и сиди себе дома.
– Оно и лучше, – вздохнула старуха. – Пусть не ездиют. Нам же покойнее…
Окуркин испустил громкий, трескучий вздох, покачал головой и продолжал:
– За предрассудок почитают… Лень старшего почтить, с праздником его поздравить, вот и предрассудок. Нынче ведь старших за людей не считают… Не то, что прежде было.
– Что ж? – вздохнула еще раз хозяйка. – Пусть не ездиют! Не хотят – и не нужно.
– Прежде, матушка, когда либерализмы этой не было, визиты не считались за предрассудок. Ездили с визитами не то что с принуждением, а с чувством, с удовольствием… Бывало, исходишь все дома, остановишься на тротуаре и думаешь: «Кого бы это еще почтить?» Любили мы, матушка, старших… Страсть как любили! Помню, покойник Пантелей Степаныч, дай бог ему царство небесное, любил, чтоб мы почтительны были… Храни бог, бывало, ежели кто визита не сделает – скрежет зубовный! В одни святки, помню, болен я был тифом! И что ж вы думаете, матушка? Встал с постели, собрал силы свои расслабленные и пошел к Пантелею Степанычу… Прихожу. От меня так и пышет, так и пышет! Хочу сказать «с новым годом», а у меня выходит «флюст бей козырем!» Хе-хе… Бред-с… А то, помню, у Змеищева оспа была. Доктора, конечно, запретили ходить к нему, а нам начхать на докторов: пошли к нему и поздравили. Не считали за предрассудок. Я выпью, матушка, ваше превосходительство…
– Выпей, выпей… Все одно никто не придет, некому пить… Чай, твои-то правленские придут.
Окуркин безнадежно махнул рукой и покривил рот в презрительную усмешку.
– Хамы… Все одним миром мазаны.
– То есть как же это, Ефим Ефимыч? – удивилась старуха. – И Верхушкин, стало быть, не придет?
– Не придет… В клубе-с…
– Ведь я же ему, разбойнику этакому, крестной матерью прихожусь! Я его к месту пристроила!
– Не чувствует-с… Вчера к Перцеву первым явился.
– Ну те так и быть уж… Забыли старуху и пусть их, а твоим правленским грех. А Ванька Трухин? Неужто и он не придет?
Окуркин безнадежно махнул рукой.
– И Подсилкин? Тоже? Ведь я же его, подлеца этакого, из грязи за уши вытянула! А Прорехин?
Старуха назвала еще десяток имен, и всякое имя вызывало на губах Окуркина горькую улыбку.
– Все, матушка! не чувствуют!
– Спасибо… – вздохнула Лягавая-Грызлова, нервно заходив по гостиной. – Спасибо… Ежели им опротивела благодетельница… старуха… ежели я такая скверная, противная, то пусть…
Старуха опустилась в кресло. Морщинистые глазки ее замигали.
– Я вижу, что я уже больше не нужна им. И не надо… Уйди и ты, Ефим Ефимыч… Я не держу. Все уходите.
Хозяйка прижала к лицу платок и захныкала. Окуркин поглядел на нее, испуганно почесал затылок и робко подошел к ней…
– Матушка… – сказал он плачущим голосом. – Ваше превосходительство! Благодетельница!
– Уйди и ты… Ступай… Все ступайте…
– Матушка, ангельчик мой… Не плачьте-с… Голубушка! Я пошутил… Ей-богу, пошутил! Наплюйте мне в лицо, старой морде, если я не шутил… Все придут-с! Матушка!
Окуркин стал перед старухой на колени, взял ее жилистую руку и ударил ею себя по лысине.
– Бейте, матушка, ангел мой! Не шути, образина! Не шути! По щеке! по щеке! Так тебе, брехуну окаянному!
– Нет, не шутил ты, Ефим Ефимыч! Чувствует мое сердце!
– Разразись… тресни подо мной земля! Чтоб мне дня не прожить, ежели… Вот увидите-с! А пока прощайте, матушка… Не достоин за свои злые шутки продолжать ласку вашу. Скроюсь… Уйду, а вы воображайте, что прогнали меня, махамета зловредного. Ручечку… поцелую…
Окуркин поцеловал взасос старухину руку и быстро вышел…
Через пять минут он был около клуба. Чиновники уже поздравили друг друга, взнесли по рублю и выходили из клуба.
– Стойте! Вы! – замахал им руками Окуркин. – Что это вы вздумали, умники? Отчего не идете к Людмиле Семеновне?
– Нешто вы не знаете? Визитов мы нынче не делаем!..
– Знаю, знаю… Мерси вас… Ну вот что, цивилизованные… Ежели сейчас не пойдете к ведьме, то горе вам… Ревма ревет! Такое на вас молит, что и татарину не пожелаю.
Чиновники переглянулись и почесали затылки…
– Гм… Да ведь ежели к ней идти, так придется идти ко всем…
– Что ж делать, миленькие? И ко всем сходите… Не отвалятся ноги… Впрочем, по мне как знаете, хоть и не ходите… Только вам же хуже будет!
– Черт знает что! Ведь мы уж и по рублю заплатили! – простонал Яшкин, учитель уездного училища…
– Рубль… А место еще не потерял?
Чиновники еще раз почесались и, ропща, направились к дому Лягавой-Грызловой.
Дело о 1884 годе
(От нашего корреспондента)
Сегодня уже шестой день, как в N-ской судебной палате слушается дело о не имеющем чина 1884-м годе, обвиняемом в преступлениях по должности. Суд заметно утомлен. Подсудимый плачет и то и дело шепчется со своим защитником. Сегодняшний день начался осмотром вещественных доказательств… Когда, по требованию прокурора, в суде читался «Гражданин» и показывался нумер «Луча» с портретом Окрейца, публика была выведена из залы заседания, дабы упомянутые предметы не могли произвести соблазна… За сим начались прения сторон.
– Прошу, ваше-ство, – окончил свою речь защитник, – занести в протокол, что во все время моей речи г. прокурор кашлял, сморкался и стучал графином…
Председатель. Подсудимый, ваше последнее слово!
Подсудимый (плачет). Пожалуй, скажу что-нибудь, хоть и бесполезно, коли заранее порешили меня упечь. Меня обвиняют, во-первых, в бездействии – в том, что я ничего не делал, что при мне ни насколько не поднялось экономическое положение, не повысился курс, засела в тине промышленность и проч… Не я виноват в этом… Вспомните, что я застал, когда был назначен на новогоднее место… (Рассказывает, что он застал.)
Председатель. Это дела не касается! Извольте говорить по существу!
Подсудимый (испугавшись). Слушаю, ваше-ство! Г-н прокурор обвиняет меня в том, что время мое растрачено на пустяки, на переливание из пустого в порожнее… Правда, в бытность мою на земле не было сделано ничего путного. Выпускали ярлыки нового образца для бутылок, клали латки на лохмотья, заставляли дураков богу молиться, а они лбы разбивали…
Председатель. Подсудимый, если вы будете касаться личностей, то я вас лишу слова.
Подсудимый. О чем же мне говорить? (Задумывается.) Хорошо, перейду к печати… Говорят, что все журналы были пусты, бессодержательны, что в печати преобладал кукиш в кармане, что таланты словно в воду канули… Что же я мог поделать, если…
Председатель. Г-н судебный пристав! Вывести подсудимого из залы!
По выводе обвиняемого из залы заседания, присяжным был вручен вопросный лист.
Суд приговорил: не имеющего чина 1884 года, лишив всех прав состояния, сослать в Лету на поселение навсегда.
Масленичные правила дисциплины
§. Масленица получила свое название от русского слова «масло», которое в изобилии употребляется во время блинов, как чухонское, и после блинов, как oleum ricini[134].
