class="p1">— Не могу знать…
Я жду рыка «А кто может знать, млять⁈» — но нет. Просто еще одна очень долгая пауза, пока Ожегин не отводит взгляда от Славика.
А потом наступает моя очередь.
— Усольцев. Применял магию целенаправленно или спонтанно?
Я хочу ответить «спонтанно» — чистая правда же! — но вдруг повторяю за Славиками:
— Не могу знать, господин полковник. Вроде бы и спонтанно — ребятам опасность грозила. А с другой стороны — хотел ее применить. Просто решил это как-то… мгновенно. Словно не головой.
Ожегин усмехается:
— А чем, Усольцев? Жопой решил? Или сердцем? Сам ты как думаешь?
— Будто бы… животом, господин полковник.
Тот кивает:
— Это был вопрос вне зачета. А вот тебе, Усольцев, второй… Ты почему эту снага не вырубил?
— Не имел возможности, — бормочу я и неожиданно понимаю, что имел.
Об этом-то и вопрос.
— Ты имел возможность, — спокойно говорит Ожегин, — ты ведь ее замедлил. И я тебе больше скажу. Ты видел, что эта снага очень опасна: вывела из строя троих, включая двух боевых магов. И ты понимал опасность для, — он усмехается, — для ребят. Ты боксер. Наиболее эффективным решением было б ее нокаутировать — в момент замедления. А ты вместо этого начал катать снага по асфальту, точно японский монах какой-то. Так вот, Усольцев, вопрос. Почему. Ты. Ее. Не вырубил?
Стою — дурак дураком, таращусь в пространство.
На мониторе полковника ждешь увидеть тактические карты какие-нибудь. Вместо этого там — текст. Очень крупным кеглем; и, кажется, это книга графа Толстого. Судя по фамилии, Безухов. Я в школе читал.
Внезапно я понимаю ответ. И произношу:
— Потому что она девочка, господин полковник.
Ожегин снова кивает:
— А когда можно, Усольцев?
Лупаю глазами.
— Когда становится можно бить девочек? Вот она поднимается с асфальта — необычная, мать ее, девочка с кастетом — и ты роняешь ее второй раз. Думаю, что на третий тебя не хватило бы. А если бы эта снага все же достала кастет? Пистолет? Нож? Потом? Или сразу? Если бы кто-то из других снага продолжил бы пинать Сицкого? В какой момент становится можно бить? А когда — убивать? У тебя есть в голове это понимание? Четкая черта?
Табачный дух все-таки здесь слишком ядреный. Уже задыхаюсь.
— Никак нет, ваше высокопревосходительство.
И это чистая правда. Я не знаю, когда можно убивать.
Ожегин сверлит взглядом:
— Запомните. Вы теперь не там. Не в безопасном купеческом городке… по ту сторону Урала, где до столицы рукой подать.
Это он у нас на Пролетарке не бывал.
— Тут — выселки. В городах заправляют группировки нелюдей. Всюду Хтонь. Мутанты разгуливают среди разумных, и милиция ничего не делает, наоборот… чуть ли не на службу их принимает. Бандиты-снага в открытую держат местные бизнесы. Всем известно, что они практикуют, — Ожегин понижает голос, — магию крови. И ненавидят людей как биологический вид, а в особенности — опричников. Как носителей недоступной им высшей магии и опору государственного порядка.
Полковник выдерживает еще одну долгую паузу — да сколько ж можно! Сквозь табачный запах сквозит запах нашего пота.
— Наряды вам раздадут без меня, — наконец изрекает Князь. — В этом не сомневаюсь. А мой приказ — в три дня прочесть книгу, направленную вам в личный контур. Каждому.
В ухе опять пищит.
«Добавлена книга из библиотеки…» Что-то там про принятие решений в чрезвычайных ситуациях.
— Далее сдать зачет на тренажере «Решето», программа «Рубеж реакции», уровень… уровень «Грубый помол». До конца недели. Не справитесь, — Ожегин тяжко вздыхает, — вам же хуже. Поэтому должны справиться. Свободны.
Федор щелкает каблуками — хрена себе! — разворачивается вокруг оси и выходит. Все остальные за ним. Я последний.
Стараюсь как минимум не сутулиться.
В ухе бубнеж про «назначен зачет» и «следует подойти».
Что-то подсказывает: причина такой информированности господина полковника — не мой простецкий наушник.
* * *
ЗАЧТЕНО.
Система выводит на монитор вердикт — и я от облегчения мычу. Сдираю шлем — все, наконец-то! Тренажер больше не мой палач.
Сицкий тоже сдал, но не особо рад. Потряхивает рукой — судорога. Мирослава нет: не то отмучился еще раньше нас, не то плюнул и ушел, не сдамши.
Мы вылезаем из подвала «Котла». Через четверть часа отбой, и все люди делятся на два типа: либо расслаблены, либо куда-то несутся — доделать делишки. А я ни черта не успел, кроме зачета! Но зачет — успел. Смог. Это же круто, правда? Мы идем к казарме, Ганя вертит носатой башкой, а мне уже все равно.
И тут опять раздается вскрик. Как там — в «Решете».
Резкий, женский, болезненный — это как вообще⁈ Мы, на минуточку, на военной базе! Но никто вокруг и ухом не ведет, а я пару секунд паникую — галлюцинацию заработал, здрасте!
А потом вижу две фигуры у штаба — под единственной на базе березкой.
Пышная дама в форме — строгая юбка, китель, черные сапоги — стоит в стороне, вполоборота к нам, уперев руки в бока. Что на погонах — не разглядеть, но мундир богатый. Волосы собраны в узел, лицо — неприятное. Перед ней — девушка, на вид лет семнадцати. Высокая, хрупкая. Голова покрыта платком, русая коса, а несколько прядей выбилось. Эдакая… Аленушка.
Это она вскрикнула.
— Думаешь, я тебя просто так держу? — спрашивает женщина. Голос тягучий, вкрадчивый.
И взмахивает рукой. Хлоп!
Девушка вздрагивает, но молчит.
— Или думаешь, что наивные глазки помогут?
Вторая пощечина.
И… Сицкий вцепляется мне в плечо.
— Андрей! Ты… ты чего? Перетренировался?
Я выталкиваю:
— Какого хрена?..
Это что, продолжение зачета? Я должен быстро и правильно отреагировать — значит…
— Да блин, Андрюх, погоди! — Ганя соображает наконец, в чем дело. — Это же Челядникова! А девка — ее крепостная. Ну вот!.. Да не пали ты на них вот так, в упор!! Еще наряд захотел?
Челядникова точно почувствовала мой взгляд. Поворачивает с раздражением голову. Ганя поспешно тащит меня прочь от березы. Как маленький муравей — жука.
Девушка не двигается.
Крепостная. Нет, я отлично знал о существовании крепостных — в юридиках чего только не бывает, особенно в южных и западных. Но… непривычно. Точно в книжку попал по литературе. Еще коса эта, платок… березка! И глазищи на пол-лица.
— Та самая эсбэшница?
— Ну да! Челядникова Глафира Арефьевна, подполковник. —
