Читаем без скачивания 100 великих украинцев - Коллектив авторов

Бабель гордился своими маленькими книжками. И не потому, что все в них считал одинаково ценным и удачным, а потому, что видел в них уважение к «методам работы». Он принадлежал к тем художникам, которые считали литературную деятельность крайне необходимой стране и людям работой.

О необычайной и впечатлительной душе писателя узнаем, например, из незавершенного рассказа «У бабушки» (1915): «Уроки я закончил и принялся за чтение книжки, я тогда читал „Первую любовь“ Тургенева. Мне все в ней нравилось: понятные слова, описания, беседы. Но непередаваемый трепет меня охватывал, когда я читал сцену, где отец Владимира бьет Зинаиду хлыстом по щеке. Я слышал свист хлыста, его гибкое кожаное тело остро, больно вмиг впивалось в меня». Поэтому «Первая любовь» Бабеля, пожалуй, и рассчитана на читателей, хорошо помнящих повесть Тургенева с одноименным названием. В этом парадоксальном перенесении тонких переживаний тургеневского подростка в душу еврейского мальчика — жертвы погрома — весь Бабель, вся его эстетика, то есть все то, чего он ожидает от своего читателя.

В основном писателя интересуют обычные люди — с разными характерами, вкусами, предпочтениями, способностями и т. п. Но больше всего его привлекают «дикие» люди (среди интеллигентов, сознается он в письме к Горькому, ему скучно) — это и дети, и казаки-конармейцы, и воры с Молдаванки, то есть люди, которые в силу разных причин (временно или постоянно) находятся вне своей национальной культуры, становятся «людьми вообще». Результат широкого и вдумчивого интереса писателя к разнохарактерным, не схожим по темпераменту и отношению к обязанностям людей, — умение вызывать у читателя сочувствие к каждому персонажу.

Ведущей темой в творчестве Бабеля является то, что все люди схожи, сумма различий (национальных, религиозных, психологических, материальных и т. п.) слишком мала по сравнению с суммой сходств. Об этом Бабель мастерски заявил в одном из первых своих опубликованных рассказов — «Илья Исаакович и Маргарита Прокопьевна». Описанная здесь обычная история настолько растрогала Горького, что он опубликовал рассказ в своем журнале «Летопись» в 1916 г. С благословения Горького, собственно, и начался литературный путь Бабеля.

Однако несмотря на чрезвычайное обаяние своего учителя, Бабель сумел преодолеть соблазн быть только лишь послушным учеником. В том же 1916 г. в «Журнале журналов» увидели свет несколько «странных» очерков — странных даже с точки зрения читателей и критиков того слишком погруженного в литературные химеры времени. Среди них был очерк «Одесса». В нем «малороссийские образы» Гоголя Бабель противопоставил пасмурной и туманной «петербургской» литературе, которой, по его мнению, не хватает солнца. В тогдашней литературе, считал Бабель, только Горький является «человеком, заговорившим в русской книге о солнце, заговорившим восторженно и пламенно…» Однако даже он — «не певец солнца, а глашатай истины», ведь Горький только и «знает — почему он любит солнце, почему его нужно любить…» Выходит, по Бабелю, русскому читателю следует уповать не на Петербург, а на Одессу — город «мира и солнца», «легкости и ясности». Заявление для того времени более чем смелое, к тому же сделанное тем самым юношей, которого, как позже писал И. Э. Бабель в автобиографии, гнали из всех редакций и советовали поискать себе занятие в какой-нибудь лавке.

Юный Гоголь, впервые оказавшись в Петербурге, с радостью отметил: «Здесь так захватывает всех малороссийское…» Его предшественники-земляки славно поработали здесь с «украинской темой», салонные петербургские литераторы осуществили немало «путешествий по Малороссии». То же самое случилось и с юным Чеховым: предложив читателям столичных журналов свой специфический («южный») юмор, он попал на хорошо подготовленную земляками-таганрожцами почву.

В новую эпоху юный Бабель оказался первым своеобразным пророком и предтечей знаменитой «одесской школы» в тогдашней советской литературе. Вслед за ним появились Ю. Олеша, Э. Багрицкий, В. Катаев, И. Ильф, Е. Петров.

По-настоящему Бабель вошел в литературу, заняв место в первых ее рядах, когда в 1923 г. в журналах, а в 1926-м — уже отдельным и полным изданием выходит «Конармия» — книга, до краев наполненная солнцем и простором. Впрочем автора упрекали за ограниченность бытовых описаний, характерных, скажем, для одессита С. Юркевича, представителя «другой» школы. Кстати, знания быта Первой Конной армии Буденного не хватало в этой книге многим читателям, в том числе и самому С. М. Буденному. Стоило в «Красной нови» появиться первым рассказам из «Конармии», как в «Октябре» (1924, № 3) публикуется статья Буденного с пренебрежительным названием «Бабизм Бабеля из „Красной нови“», в которой циклу Бабеля посвящены слова: «Бабские сплетни, выдумки, клевета на Конармию».

Позже Вс. Вишневский написал пьесу «Первая Конная» и в 1930 г. прислал ее Горькому со следующим пояснением: «Моя книга — книга рядового буденовца, в определенной степени — ответ Бабелю… Беда Бабеля в том, что он — не боец. Он был поражен, напуган, когда попал к нам, и это причудливо-болезненное впечатление интеллигента отразилось в „Конармии“… Не то, не то дал Бабель! Многого не увидел. Дал лишь кусочек: Конармию, изнуренную в боях на Польском фронтег Да и то не всю ее, а обломок. Поверьте бойцу — не такой была наша Конная, как показал Бабель».

Для Горького, как, собственно, и для Вс. Вишневского, вопрос о «Конармии» Бабеля был одним из принципиальных в дальнейшем развитии множества путей советской литературы. В 1928 году, в очерке «О том, как я учился писать» Горький резко ответил на упрек С. М. Буденного автору «Конармии».

Спор был перенесен на страницы «Правды», которая опубликовала открытое письмо Буденного Горькому, а затем и очередной ответ Горького, в котором он настаивал на том, что Бабель не только не «окарикатурил» бойцов Конармии (как считал Буденный), но и «приукрасил» своих героев, изобразив их «лучше, правдивее, нежели Гоголь запорожцев».

Еще раньше, в письме к Ромену Роллану Горький отмечал, что «Конармия» — это ряд «чудесно сделанных этюдов в стиле Гоголя, романтика „Тараса Бульбы“, „Ревизора“ и „Мертвых душ“. Прочитав „Первую Конную“ Вс. Вишневского, Горький пишет автору: „…никакого „ответа Бабелю“ в пьесе вашей нет, хороша она тем, что написана в приподнятом, „героическом“ тоне, так же, как „Конармия“ Бабеля, как „Тарас Бульба“ Гоголя, „Чайковский“ Гребенки… Такие вещи, как ваша „Первая Конная“ и „Конармия“, нельзя критиковать с высоты коня“.

Бойцы Первой Конной.

Пожалуй, не случайно Горький, который, без сомнения, запомнил юношеские декларации Бабеля, в частности его обещание вернуть украинское солнце в русскую литературу, на удивление настойчиво повторяет сравнения „Конармии“ с русской прозой писателей-украинцев. И дело, разумеется, не только в том, что события „Конармии“ разворачиваются в Украине, что среди конармейских „рыцарей без“ страха и упрека» встречается, например, командир полка Тарас Григорьевич Вытягайченко, а язык буденовцев, насыщенный сочными украинизмами, делает их еще более схожими с героями «Тараса Бульбы».

Дело именно в том своеобразном романтизме, освященном именами Гоголя и Гребенки, а в украинской советской литературе — именами Юрия Яновского (его «Всадников» неоднократно сравнивали с «Конармией») или Александра Довженко, который в письме к Яновскому писал: «Я весь реалист, но писать в стиле Нечуя-Левицкого я не могу. Мне ближе „Бульба“ Гоголя, стиль возвышенный, высокопоэтический, масштабный, сгущенный. Вот и получается, что я романтик-реалист».

Вполне понятна мысль И. Эренбурга, который, готовя к печати первую книгу Бабеля после его реабилитации в 1956 г., называл своего друга реалистом в самом точном смысле этого слова. Однако более метко о методе Бабеля отозвался в письме к нему Горький: «Вы, собственно, являетесь романтиком, но создается впечатление, что вы почему-то не осмеливаетесь быть таковым».

Но разве автор «Конармии» и «Одесских рассказов» не намеренно создает у читателя впечатление, что он «не осмеливается» быть романтиком до конца? Именно так вопрос ставили уже первые критики Бабеля. По-своему ответил на него в начале 1920-х гг. В. Шкловский: «Умный Бабель умеет своевременной иронией оправдать красивость своих слов. Без этого было бы стыдно читать». С исторической дистанции хорошо видим: то, что современникам казалось «умной иронией» и «очкастым юмором Бабеля», правильнее было бы соотносить с так называемой романтической иронией, то есть объективной иронией жизни, как ее понимает писатель-романтик.

Прекрасно видя самодостаточность своих рассказов и стремясь к ней всеми доступными ему средствами, Бабель на протяжении всего своего писательского пути создает циклы. Так, в 1931 г. он пишет рассказы «В подвале» и «Пробуждение», публикуя их в журналах с подзаголовком: «Из книги „История моей голубятни“». Уже после смерти Бабеля увидел свет написанный в 1934 году «Фроим Грач», относящийся к циклу «Одесские рассказы». В том же 1934 году Бабель издает сборник «Рассказы», в который вошли все его основные произведения, включая пьесу «Падение».