Щуквол скользил под водой в чернильной темноте. Он знал, что ему нужно отплыть как можно дальше, прежде чем он поднимется на поверхность, чтобы сделать вдох. Но, как и Тит, он чувствовал крайнюю усталость.
Доплыв до окна, он понял, что воздуха у него в легких осталось совсем немного. Рукой он нащупал камень стены у окна. Киль второй лодки был прямо над ним. В следующее мгновение он, оттолкнувшись от стены, уже плыл вперед. Проплыв под водой сквозь окно, он резко свернул налево и поплыл вдоль внешней стены. Над ним плескались волны, разбивавшиеся под окном комнаты, в которой находилась Графиня. Теперь он плыл под одной из барж, стоявших по обеим сторонам окна. Сквозь воду он видел киль деревянного монстра, отблески огней факелов на поверхности воды.
Когда он стал подниматься к поверхности, чтобы глотнуть воздуха – ему казалось, что его легкие вот-вот не выдержат и разорвутся, – он точно не мог определить, хватит ли узкого пространства между бортом баржи и стеной для того, чтобы выставить над водой голову. К тому же следовало опасаться раскачивания баржи, которая могла придавить его к кладке. Щуквол никогда раньше не видел таких барж и не представлял себе конфигурацию их бортов. Если днище баржи шире, чем ее верхняя часть, и борта наклонены вовнутрь, тогда высовывать голову смертельно опасно – любое движение баржи тут же его раздавит, если же днище баржи уже, чем ее верхняя часть, и борта отклоняются от вертикали в стороны, тогда у него есть шанс выжить – баржа в таком случае должна ударяться о стену верхней частью бортов, а не нижней, и на уровне поверхности воды будет достаточный зазор – да еще прикрытый нависающими бортами сверху, – в который он сможет выставить голову и отдышаться.
Щуквол, поднимаясь наверх, устремился к стене и вытянул вперед руки с широко расставленными пальцами, которыми он рассчитывал цепляться за все неровности камня. Но руки его коснулись не шершавой поверхности камня, а пружинистого, плотного ковра, подводного ковра плюща, который густым покровом устилал стены Замка. Прикосновение к этой плотной массе растений в первое мгновение даже несколько испугало Щуквола – он не сразу понял, что это. Он позабыл, что когда заплывал на украденном каноэ в комнату, ставшую для него западней, из которой он только что вырвался, он заметил, что вся поверхность стены не только испещрена и обезображена глазницами окон, в которых уже давно не поблескивали стекла, но и застлана темным покровом вьющихся растений.
Щуквол, цепляясь за плющ, поднимался на поверхность и наконец ударился головой о корпус баржи там, где она почти вплотную прикасалась к стене. И тогда он понял, что сейчас он ближе к смерти, чем когда бы то ни было. Ближе, чем тогда, когда много лет назад он карабкался на огромную высоту к чердаку, в котором уединялась Фуксия. Ближе, чем тогда, когда он, загнанный, находился в полузатопленной комнате. Ибо если он через пару секунд не сможет вдохнуть воздуха, то утонет. Путь к поверхности был полностью блокирован днищем и боком баржи. Щель между нею и стеной была слишком узка. Кругом вода, вода, дерево и камень, и нельзя сделать ни одного глотка воздуха! В отчаянии, которое молотом стучало в мозгу, Щуквол схватился за плющ. Вверх пути не было. А вниз? Вниз бессмысленно. Даже если он доберется до какого-нибудь оказавшегося под водой окна, вплывет в него, он уже не сможет выбраться из того помещения, куда попадет, даже если двери будут открыты или их просто не будет – ведь неизвестно сколько времени придется плыть в темноте по подводному коридору в поисках пути наверх… Кругом эти ветви плюща, противные листья, какой-то волосатый подводный монстр прилип к стене… Надо двигаться в сторону, добраться до конца баржи! Теряя последние силы, перебирая руками по растениям, Щуквол двигался под баржей. Его пальцы цеплялись за ветки плюща как за горло врага. Он подтягивал себя, ломал напитанные водой тонкие кости растений… он хватался за более толстые ветки как за ребра, раздвигал их, словно хотел проникнуть куда-то вовнутрь, ветви цеплялись за него, мешали движению. И в голове слышался какой-то далекий голос: «Ты еще не достиг конца баржи, ты еще не достиг конца баржи…» И воздуха он тоже пока не достиг… Не в силах больше сдерживаться, Щуквол открыл рот и вдохнул воду. Он тут же почувствовал, что стремительно летит в черноту. Руки и ноги уже сами по себе, рефлекторно, толкнули тело вверх, и голова Щуквола оказалась на поверхности, а руки мертвой хваткой вцепились за плющ.
Прошло несколько секунд, прежде чем он, отхаркав воду, открыл глаза; лицо его смотрело из воды вверх; руки, заброшенные за голову, спазматически вцепились в плющ; под спину его поддерживали сорванные со стены, но не оторванные ветки. Чтобы удерживать голову на поверхности, Щукволу не нужно было даже работать ногами. Он был мухой в утонувшей паутине. Он спасся чудом – последний умирающий спазм выбросил его голову на поверхность.
Щуквол медленно осмотрелся. Он выплыл сразу за кормой баржи, круто нависшей над ним. Его со всех сторон прикрывали отодранные от стены ветки плюща. По воде драгоценными камнями прыгали огоньки – отражения факелов и фонарей. Отдыхая в объятиях гигантских вьющихся растений, Щуквол услышал зычный голос, пришедший откуда-то сверху:
– Всем лодкам отойти от окна! Отодвинуть оцепление! Перекрыть выход из залива! Зажечь все имеющиеся факелы и фонари! Под днищами всех судов протащить веревки – негодяй может скрываться у руля! Клянусь, в этом человеке больше сил и находчивости, чем у вас всех вместе взятых!
Голос Графини звучал в наступившем затишье как раскаты пушки.
– Да проглотит вас всех дьявол! Этот человек не может жить в воде! У него нет плавников и хвоста! Чтобы дышать, он должен выныривать! Ищите! Ищите!
Лодки стали раздвигать свои ряды, люди шумно работали веслами, две огромные баржи, слегка покачиваясь на небольших волнах, которые почти угомонились, стали отходить от стен. А пока лодки отплывали и выстраивались в линии, перегораживающие залив и отстоящие достаточно далеко от окна чтобы можно было следить за поверхностью воды на широком участке, который нельзя было бы проплыть под водой. Тит, стоявший рядом с матерью у окна, внимательно всматривался вниз в сбившуюся в кучу, переплетенную массу плюща. Он не обращал внимания ни на суматоху, ни на движение лодок, вызванное приказами матери. Он не отводил глаз от одного места у стены, как фанатик не сводит глаз со своего идола. На первый взгляд казалось, что в этой плавающей, сорванной со стены куче плюща ничего не было – баржи, когда они терлись боками о стены, оборвали плющ во многих местах, и теперь он плавал у стен. Но Тит, слегка покачивающийся от жара, головокружения, страшной усталости, уловил в воде какое-то движение, а потом различил какое-то пятно. Он не мог пока понять, что это, но ему было ясно, что это не видение, вызванное его болезненным состоянием. В массе ветвей и листьев плюща Тит явно различал какое-то судорожное подрагивание. Да, там внизу все было в движении: вода, лодки, баржи, все раскачивалось – и мир перед глазами Тита раскачивался тоже. Но странное подрагивание в плавающем у стены плюще выделялось из всех остальных движений… Нет, шевеление в плюще не кажущееся, оно происходит не от того, что мир прыгает у него перед глазами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
