наших детей, союз Осбрайта и Бланки.
– Бланки? – повторил Рудигер. – Бланки, говорите? Да, идея поистине превосходная! Только я сомневаюсь, что ее удастся осуще…
– Нет ничего проще! – перебил Густав, обрадованный, что его предложение встречено благосклонно. – Они любят друг друга уже давно и…
– Да, я слышал! Осбрайт нежно любит вашу дочь, и, вне сомнения, вы тоже нежно ее любите!
– Нежно? Нет, страстно! Она единственная моя отрада в жизни, от нее зависит все мое грядущее счастье!
– В самом деле? Ну что ж, тем приятнее… рад это слышать. Среди моих подданных, знаете ли, есть один юноша… по имени Ойген. Он тоже страстно любит вашу дочь… я бы даже сказал, безумно. Но она, вы полагаете, любит Осбрайта?
– Не просто полагаю, а знаю наверное! Не далее как сегодня утром Бланка горячо заверила меня, что сердце ее пылает истинной любовью к нему и…
– Быть может, быть может. Вам лучше знать. И все же не могу не заподозрить, что теперь ее сердце стало к нему холоднее, чем было утром.
– Ваши подозрения несправедливы, граф Рудигер! Непостоянство Бланке вовсе не присуще. Впрочем, пусть она сама скажет вам о своих чувствах. Ее сейчас же сюда позовут и…
– Не надо! – торопливо возразил Рудигер, удерживая Густава. – Ни в коем случае! Она, вероятно, уже легла почивать. Не хочу, чтобы вашу дочь беспокоили. И даже не желаю с ней видеться… покуда Осбрайт не представит мне ее как свою невесту.
– О, это можно устроить сию же минуту! Вы еще не знаете, граф, что вы не единственный пленник высокого звания, отданный в мою власть событиями этой ночи. Ваш сын находится вон там, в парадном покое.
Рудигер разом переменился в лице. Смертельно побледнев, он вскочил с кресла и схватил за руку своего сенешаля, которого вместе с ним пленили в пещере и доставили в Орренберг.
– Мой сын здесь? – выкрикнул он. – Здесь? В вашей власти?
Такое же смятение, казалось, овладело и сенешалем.
– Я предостерегал вас, – пробормотал он прерывистым голосом. – Я говорил вам… даже требовал…
– Молчи, болтун! – яростно оборвал его Рудигер, в то время как Густав продолжил:
– Да. По выходе из пещеры Осбрайт был схвачен моими подданными и препровожден сюда. Но умерьте свое волнение, граф, безусловно вызванное вашими неправедными подозрениями относительно смерти вашего младшего сына. Ваш старший, ваш единственный сын теперь в моих руках, и одним своим словом я мог бы уничтожить весь ваш род. Но ничего не бойтесь: я скорее умру, нежели произнесу такое слово. Освобождение Осбрайта докажет вам, что я неповинен в смерти Йоселина. Он будет незамедлительно возвращен вам, а взамен я прошу у вас лишь согласия на его брак с моей единственной наследницей, моей возлюбленной дочерью.
– Я согласен! – с жаром сказал Рудигер. – Я согласен на этот брак, на все что угодно! Только верните мне сына! Позвольте нам сейчас же уехать, а завтра назовете свои условия!
– Ваша просьба будет исполнена, – ответил Густав, а затем приказал слугам распахнуть двери покоя, где находился пленник, а самого юношу сопроводить к ним. – Но конечно же, – снова обратился он к Рудигеру, – уезжать прямо сейчас вам решительно не следует. Время уже позднее, бракосочетание можно устроить завтра же. Я отправлю гонца сообщить госпоже Магдалене о причине вашей задержки, а вы останетесь здесь на ночь и…
– На ночь?! – диким голосом воскликнул Рудигер. – Нет, нет! Ни на час! Ни на секунду! Граф Орренберг, ужели вы станете вымогать у меня согласие на этот союз? Ужели поверите в искренность примирения, заключенного с вашими пленниками? Нет! Будьте великодушны! Отдайте мне сына без всяких условий, отпустите нас, а завтра пришлите вашего гонца в замок Франкхайм – и получите мой ответ, свободный и добровольный.
– Да будет так! – молвил Густав, и в тот же миг в зал вошел пленный рыцарь.
Граф Франкхайм, невзирая на волнение, возраставшее с каждым мигом, сразу узнал хорошо знакомый щит и шлем. Не дав Густаву времени на дальнейшие объяснения, он поспешно велел юноше следовать за ним, однако тот не подчинился. Он повторил приказ, но юноша по-прежнему не двигался с места. Рудигер, чье нетерпение уже дошло до степени неистовства, бросился вперед, чтобы схватить сына за руку и силой потащить прочь, но тот с возгласом ужаса отпрянул от него и попятился ближе к графу Орренбергу, словно прося защиты от разгневанного отца. Густав попытался его успокоить.
– Ничего не бойтесь, благородный юноша! – сказал он. – Ваш отец уже знает о ваших чувствах и ничего не имеет против. Мы больше не враги: ваш союз с моей дочерью – дело решенное, и сегодня вы покинете мой замок для того лишь, чтобы завтра воротиться в него признанным женихом Бланки!
– Неужели? – в радостном изумлении вскричал молодой рыцарь. – Ах! Счастливая весть! Теперь для полного счастья мне не нужно ничего, кроме прощения моего отца… Так прости же меня, отец! – продолжал он, срывая с головы тяжелый шлем и одновременно падая к ногам Густава. – Ах, прости свою безрассудную дочь, полную раскаяния!
– Что за притча! – воскликнул граф Орренберг. – Это же Бланка!
– Бланка? – возопил Рудигер. – Бланка в доспехах Осбрайта! О! Вилфред! Вилфред! Кого же тогда… Говори, девица, говори! Объясни… О, не медли! Тебе неведомы страхи и душевные муки, что терзают сейчас… Говори! Говори же!
Возбужденная надеждой и радостью, вся красная от стыда за свое неблагоразумие, смущенная яростным напором Рудигера, требовавшего объяснений, Бланка с заминками и запинками поведала ошеломленным слушателям о событиях в пещере. Но Рудигер уже с первых слов обо всем догадался. Он понял, что влюбленные узнали о близком его присутствии, что они обменялись верхней одеждой, что Осбрайт, переодетый Бланкой, остался в пещере, – а больше ему ничего знать и не требовалось! Вопль ужаса прервал повествование девушки. На лице графа отразились все муки отчаяния, сейчас он походил больше на демона ада, нежели на человека.
– Cмертельный удар нанесен! – надрывно простонал он. – Все кончено! Все кончено!.. О, страшная боль!.. О, мрак безумия!.. Но быть может… В пещеру! Скорее в пещеру! Спасти его – или умереть!
И он ринулся прочь из зала.
– Ах, пустите меня за ним! – взмолился Вилфред, ломая пальцы. – Я уведу его из пещеры, хотя бы и силком! Нет! Нет! Не удерживайте меня! Он повредится рассудком… у него разорвется сердце… Он клятвенно пообещал… но неистовость его натуры… буйные страсти… внезапная вспышка ярости… Отпустите меня! Во имя всего святого! Позвольте мне сейчас же покинуть замок!
И, вырвавшись от Густава, который требовал объяснить причину такого чрезвычайного волнения, сенешаль устремился вослед за
