Еще рано, преподаватель английского языка Мллисон пока не появился. В наполовину пустой аудитории до Стива не долетали обычные сопрано-теноровые звуки — сегодня не идет оживленная беседа между ожидающими начала лекции студентами. Все сидят на стульях тихо, не разговаривают: с подчеркнутым тщанием приводят в порядок книги, изучают сделанные накануне записи. Время от времени бросает искоса взгляд на черную доску: худенький паренек, с рыжими волосами, быстро, аккуратно пишет на ней повернувшись спиной к столу преподавателя:
О, плачь по Адонаису — ведь умер он!Проснись ты, Матерь печаль, — проснись и зарыдай!Куда же дальше?..Пусть от горящего их ложаПросохнут жгучие слезинки;Пусть громко бьющееся сердцеПримолкнет, словно в тихом сне.Ведь он ушел туда, где мудро все и справедливо.Не думай, что бездна пламенной любвиЕго вдруг воскресит, наполнит соком животворным.Смерть радуется гласу его немомуИ лишь смеется громко, — отчаяние наше ей нипочем!
На второй доске рыжий заканчивал писать последние строки следующего станса:
Вознесся он над тенью вечной ночи.Ни зависть и ни ложь,Ни ненависть, ни боль —Ничто волнующее страстно людейЕго уж не достигнет и не подвергнет мученьям:Его теперь не запятнать,Зараза мира не посмеет его коснуться,Он в полной безопасности отныне.О, кто оплачет холод, наступившийНа месте прежнего биенья жизни,И голову — всю в сединах?[34]
В аудиторию стремительно ворвался профессор Моллисон, с полуизвиняющейся улыбкой на устах свойственной человеку, знающему, что он всегда опаздывает, — и резко остановился у двери, озадаченный необычной тишиной в аудитории; такого, как правило, не бывало по вторникам утром. Преподаватель английского близоруко уставился на Крейна, а тот продолжал торопливо писать круглыми, большими буквами, мелом на черной доске.
Наконец Моллисон извлек очки и прочитал написанное; не вымолвив ни единого слова, подошел к окну и долго стоял там, глядя наружу, — седеющий, с мягкими чертами, розовощекий старик; яркий солнечный свет подчеркивал всю серьезность его гримасы.
В полной тишине Крейн продолжал скрипеть мелом по доске:
Нет, и тогда, Когда сам дух сгорит дотла, Груз пепла, искры лишенный, Лишь отяготит ту неоплаканную урну.
Крейн, закончив писать, сделал шаг назад — полюбоваться тем, что сотворил. Через открытое окно в аудиторию ворвался смех девушки вместе с дивным запахом скошенной травы; странные шорохи раздались в ответ — то были непроизвольные, прерывистые вздохи студентов.
Задребезжал звонок, призывая начать занятия. Когда он смолк, Крейн повернулся к сидевшим перед ним рядами товарищам. Долговязый, кожа да кости, юноша, девятнадцати лет, он уже начал лысеть. На лекциях почти никогда не говорил, но если и нарушал молчание, все слышали лишь низкий, хриплый шепот.
У него кажется нет друзей; никто не видел его в компании девушек; все то время когда не слушал лекции, он проводил в библиотеке. Брат Крейна играл защитником в футбольной команде, но братья почти не встречались; сам факт, что эта громадина, высокий, грациозный атлет, и это чучело, книжный червь, выходцы из одной семьи, студенты считали какой-то необъяснимой причудой евгеники.
Стив знал, почему Крейн пришел пораньше, написал на черной, чистой доске эти два стихотворения Шели — его плач. В субботу вечером брат Крейна погиб в автомобильной аварии, возвращаясь со стадиона, с игры, проводившейся в Сан-Франциско. Сегодня вторник — первое занятие Крейна после гибели брата.
Крейн стоял перед ними — сутулый, узкоплечий, в ярком твидовом пиджаке, который ему явно велик, глядя на своих товарищей без особых, по-видимому, эмоций. Еще раз посмотрел на то, что написал, словно хотел лишний раз убедиться — задача, изображенная на доске, решена правильно, — потом снова повернулся к этим высоким, цветущим калифорнийским девушкам и юношам, ставшим вдруг неестественно серьезными из-за столь неожиданного пролога к лекции, и стал декламировать стихи.
Ровным тоном, без всяких эмоций в голосе, небрежно похаживая взад и вперед перед доской, время от времени поворачиваясь к написанному тексту, чтобы смахнуть соринку от мела, прикоснуться к последней букве слова большим пальцем руки, поразмышлять, колеблясь, над фразой, словно перед ним неожиданно раскрылось ее абсолютно новое значение.
Моллисон все стоял у окна, глядя на студенческий городок и время от времени шепотом, почти неслышно повторяя в унисон с Крейном строчку стихотворения, — он давным-давно оставил всякую надежду вбить что-нибудь в эти прополосканные морской водой и пропеченные жарким калифорнийским солнцем юные мозги легким, воздушным молоточком романтической поэзии девятнадцатого века.
«…Неоплаканную урну», — прочитал Крейн все тем же абсолютно ровным тоном, лишенным всякой эмоциональности, — словно произносил наизусть эти строки для тренировки памяти. Последнее эхо его мерного голоса замерло в тишине, и он оглядел через толстые очки всех присутствующих, ничего от них не ожидая. Потом прошел к задней стене аудитории и склонившись над своим стулом принялся собирать учебники.
Преподаватель очнувшись наконец от сосредоточенного разглядывания солнечной лужайки, крутящихся дождевых установок, теней деревьев, в пятнышках от жары и ветра, оторвался от окна и не спеша проследовал к своему столу; бросил еще один близорукий взгляд на письмена, начертанные на черной доске, и вдруг рассеянно проговорил:
— «На смерть Китса». Все свободны.
Тут же студенты тихо, по очереди стали покидать аудиторию, со всей юношеской скромностью и воспитанностью — никто не упрекнул бы их в плохих манерах, — стараясь не глядеть в сторону Крейна.
Стив вышел одним из последних — решил подождать Крейна. Кто-то должен хоть что-то сказать, сделать, хотя бы прошептать: «Мне очень жаль!», пожать руку этому мальчику. Когда появился Крейн, Стив быстро нагнал его, и они зашагали вместе.
— Моя фамилия Денникот, — представился Стив.
— Знаю, — ответил Крейн.
— Можно задать тебе вопрос?
— Конечно, почему нет?
Ни в голосе, ни в поведении Крейна не чувствовалось горя, — он только моргал за толстыми очками, созерцая яркое солнце.
— Зачем ты это сделал?
— Ты против?
Вопрос поставлен остро, но тон мягкий, небрежный — ответ как бы невзначай.
— Нет, конечно, черт возьми! Просто мне хотелось знать — зачем ты это сделал?
— В субботу вечером погиб мой брат.
— Знаю.
— «„На смерть Китса“. Все свободны», — хмыкнул тихо, без всякой злобы Крейн. — Славный старик этот Моллисон. Тебе не приходилось читать книгу, которую он написал о Марвелле?
— Нет, не читал, — признался Стив.
— Потрясающая книга! Ты в самом деле хочешь знать, почему я это сделал?
— Да, хочу.
— Так вот… — как-то рассеянно начал, Крейн, поглаживая лоб. — Ты ведь единственный из всех, кто меня об этом спросил. Из всего курса. Ты разве был знаком с моим братом?
— Ну… едва.
Стив думал о брате Крейна — защитнике. Золотистый шлем на фоне зеленого поля, номер на спине (какой был у него номер?) — В общем, игрушка, которую вытаскивали каждое воскресенье на газон: пускай выполняет искусные маневры, совершает яростные столкновения, отважно вступает в схватки; фотография на программке — молодое, грубо сколоченное лицо, презрительный буравящий взгляд. Откуда это презрение, по отношению к кому? А может, во всем виноват неопытный фотограф? У него идея: а вдруг кого-то заинтересует лицо этой куклы под номером, сам-то он уверен в особой важности того, что делает, — пытается сохранить этот образ в памяти людей: спустя, к примеру, пятьдесят лет юное лицо на фотографии хоть и пылится на чердаке, среди всякого хлама, но все же способно при случае напоминать какому-нибудь старику о днях его молодости.
— Как ты считаешь, он ведь не очень-то похож на Джона Китса. — Крейн, остановился под деревом на минутку — поправить стопку книг под мышкой.
Жаркое солнце, кажется, его донимало, и книги свои он нес как-то неловко — вот-вот свалятся на землю.
— Честно говоря, по-моему, не очень.
Крейн молча кивнул.
— Но я ведь знал его, — хорошо его знал. А никто из тех, кто произносил все эти идиотские речи у него на похоронах, его не знал. Не верил он в Бога, не верил в похороны, в эти проклятые спичи. Ему нужна скромная, тихая церемония прощания, вот я и пытался такую организовать для него. Потребовалось всего ничего — кусочек мела и поэт, со своими стихами, и я прекрасно обошелся без всех этих лгунов в черных траурных костюмах. Хочешь сегодня вместе покатаемся?
