Конфуз.
— Продолжай, Джон. Девяносто три.
— Девяносто три вычесть семь, — я задумался. — Восемьдесят пять. Нет. Восемьдесят шесть.
— Дальше.
— Семьдесят девять.
— Да.
— Семьдесят три. Нет. Семьдесят четыре. Нет-нет. Подожди-ка.
Я продолжал выдирать странички из своего воображаемого блокнота. Так трудно. И очень неудобно. Сколько же сил приходится тратить на то, чтобы сосредоточиться.
— Восемьдесят семь.
— Нет.
— Тогда восемьдесят пять.
— Джон, а какой сегодня день?
— День?
Что за глупый вопрос. Сегодня Нортон только и занимается тем, что достает меня своими дурацкими вопросами. А какой же может быть сегодня день?
— Сегодня, — сказал я.
— А число какое?
— Число?
— Да, число. Дата.
— Май, — сказал я. Ну да. Дата в мае. Логично.
— Джон, а где ты сейчас находишься?
— Я в больнице, — сказал я, глядя на свой белый халат. Я слегка приоткрыл глаза, потому что больше открыть их не мог, так как веки были слишком тяжелыми, я был очень слаб, а яркий свет резал глаза. Мне очень хотелось, чтобы он наконец замолчал и дал мне хоть немного поспать. Я очень, очень устал.
— А в какой больнице?
— В больничной больнице.
— В какой?
— В…, — я хотел что-то сказать, но тут же забыл о том, что именно я собирался ответить, а вспомнить так и не смог. Нестерпимо болела голова, боль стучалась изнутри в правый глаз, в лоб с правой стороны, и это было ужасно.
— Джон, подними левую руку.
— Что?
— Джон, подними левую руку.
Я слышал его, разбирал слова, но все происходящее представлялось мне редкостной бессмыслицей. Никто не стал бы обращать внимания на такие слова. Никто.
— Что?
А потом я ощутил легкую вибрацию с правой стороны своей головы. Очень странно. Я открыл глаза и увидел девушку. Она была хорошенькой, но только почему-то делала со мной какие-то странные вещи. На пол с моей головы спадали пушистые, коричневого цвета хлопья. Нортон смотрел на это, и что-то говорил, но я не разбирал слов. Я уже почти заснул, и это было очень странно. На смену пушистым хлопьям пришла мыльная пена.
И бритва. Я посмотрел на лезвие, на пену и меня неожиданно стошнило. Ни с того, ни с сего, просто стошнило и все. И еще Нортон говорил:
— Поскорее, начинаем.
И потом они принесли сверло. Я едва смог разглядеть его, мои глаза закрывались, и меня снова стошнило.
Последнее, что я сказал было:
— Никаких дырок у меня в голове.
Я сказал это очень четко, медленно и разборчиво.
Мне так кажется.
ПЯТНИЦА, СУББОТА И ВОСКРЕСЕНЬЕ, 14-Е, 15-Е И 16-Е ОКТЯБРЯ
Глава первая
У меня было такое ощущение, как будто кто-то было попытался отрезать мне голову, но затем, поняв, что у него ничего не получится, оставил это занятие. Очнувшись, я нажал на звонок, и когда в палату вошла медсестра, потребовал морфина. Она сказала, что это невозможно, разговаривая со мной в той вежливой, улыбчивой манере, как обычно принято говорить с тяжелобольными пациентами, и тогда я предложил ей, отправиться к черту. Она была не в восторге от моего предложения, но и я был совсем не в восторге от нее. Я дотронулся до повязки на голове и отпустил по этому поводу несколько замечаний. Они понравились ей еще меньше, и поэтому она ушла. Вскоре в палату вошел Нортон Хаммонд.
— Ты, цирюльник чертов, — сказал я, дотрагиваясь до головы.
— А мне показалось, что получилось очень даже неплохо.
— Сколько дырок?
— Три. Правая париетальная область. Отвели порядочно крови. Помнишь что-нибудь?
— Нет, — сказал я.
— Ты был сонный, тебя рвало и один зрачок был расширен. Мы не ждали снимков; стали сразу сверлить.
— А когда меня отпустят домой? — спросил я.
— Как минимум дня через три-четыре.
— Ты что, смеешься? Целых три или четыре дня?
— Эпидуральная гематома, — назидательно сказал Нортон, — очень неприятная вещь. Мы хотим быть уверенными в том, что ты отдохнешь.
— И у меня нет другого выбора?
— Правильно все же говорят, — покачал головой Хаммонд, — что самые несносные пациенты это врачи.
— Еще морфина, — сказал я.
— Нет.
— Тогда дарвон.
— Нет.
— А аспирин?
— Ну ладно, — согласился он. — Аспирин тебе дадут.
— Настоящий аспирин? А не сахарные пилюли?
— Прекращай привередничать, — сказал он, — а не то мы пригласим психиатра, чтобы он дал свое заключение.
— Руки коротки.
Нортор посмеялся и вышел из палаты.
Я поспал еще немного. Потом ко мне приходила Джудит. Она как будто сердилась на меня, но не долго. Я объяснил ей, что это случилось не по моей вине, и она сказала, что я чертов дурак и еще поцеловала меня.
Потом приходили из полиции, и я притворился спящим, пока они не ушли.
Вечером медсестра принесла мне несколько газет, и я просмотрел их все в поисках новостей об Арте. Но о нем ничего не писали. Совсем ничего. Сенсационные статьи о Анжеле Хардинг и Романе Джоунзе. И больше ничего. Вечером снова приходила Джудит. Она сказала мне, что у Бетти и детей все в порядке и что Арта должны отпустить завтра.
Я сказал, что это замечательная новость. Она ничего не сказала мне на это, а просто улыбнулась.
* * *
В больнице пропадает ощущение времени. Один день медленно перетекает в другой; все больничные дни как две капли воды похожи один на другой — измерение температуры, еда, обходы, снова температуры, и снова еда — вот и все. Проведать меня приходил Сэндерсон, Фритц и еще кое-кто из моих знакомых. И еще снова приходили из полиции, но только на этот раз я не стал притворяться спящим. Я рассказал им все, что мне было известно. Они внимательно слушали и делали пометки по ходу моего рассказа. К концу второго дня мне стало лучше. Я чувствовал в себе силы, туман в голове рассеивался, и спал я меньше.
Я не преминул сказать об этом Хаммонду, в ответ на что он лишь хмыкнул и сказал, что нужно выждать еще один день.
Под вечер ко мне в больницу пришел Арт Ли. Все в нем было как и прежде, и саркастическая кривая ухмылка была тоже мне хорошо знакома, но только выглядел он очень уставшим. И как будто постаревшим.
— Привет, — сказал я. — Ну и как тебе на свободе?
— Здорово, — ответил он.
Он стоял рядом с кроватью, у меня в ногах, смотрел на меня оттуда и покачал головой.
— Очень болит?
— Уже почти совсем не больно.
— Жаль, что так получилось, — сказал он.
— Все в порядке. Даже в каком-то смысле интересно. Моя первая эпидуральная
