– Пометь это место.
Истребитель близко подошел, и длинная очередь, возможно, убила летчика. Летчик на ручку навалился, а земля-то рядом была, ударился. И загорелся. Прилетаем, докладываем.
Командир полка взял штурмана, стрелка, и они слетали на Ли-2 в Клин. На «газике» на место добрались. При возвращении сообщают:
– Сбит «110-й».
Стрелку – орден, мне – благодарность. Вот так.
Потом мы сбили еще одного, это я сам видел. Говорят, что я и третьего сбил, но я не видел и не хочу прихвастывать. Двух – сам видел.
– Вы, как летчик АДД, были в подчинении у Голованова?
– Хорошо, что вы вспомнили этого человека. Подзабыли его, а надо помнить. Он сделал великое дело: организовал 18-ю воздушную армию дальней авиации, стал командующим дальней авиацией.
Он был вхож к Сталину и предложил ему в связи с большими потерями переучивать дальнюю авиацию на ночные действия. Сталин согласился. Переучили на ночные боевые действия и на B-25, и на ДБ-3ф, Ил-4 его потом называли. И сразу боевые потери уменьшились. Это заслуга Голованова.
Еще он хотел подчиняться не ВВС, а Сталину, и задания получать от Верховного Главнокомандующего, но Главкому это не нравилось. И все задания мы получали от командования. Я считаю, что тут Голованов «перегнул».
– Вы сразу начали летать ночью, когда в полк пришли? Или сперва днем?
– Слава богу, меня не посылали на боевые вылеты днем. Кое-кого посылали днем в разведку. Хорошо, если погода была плохая – от «мессера» на Б-25 не уйдешь, прилетали все в дырах. Потом переучились и стали летать ночью. Первый боевой вылет был на Курск. Вот тут мне и врезали. Ой, страшно… Штурманом был Саша Попов. Нам заранее, перед вылетом, задали высоту бомбометания – три или четыре тысячи, точно не помню. Летим, штурман говорит:
– Командир, ты знаешь, высота будет ниже заданной метров на пятьсот.
– Ну, пускай будет ниже заданной!
Я возьми да и прибавь обороты. Звук увеличился, и меня взяли прожектора. Как начала зенитка крестить! Снаряды рвутся кругом, в кабине порохом пахнет. Представляешь?! У меня первый раз в жизни волосы поднялись дыбом. Я дал полностью газы, скорость увеличивается, делаю небольшие отвороты, а стрелки докладывают:
– Командир, снаряды рвутся сзади-сверху, опять сзади-сверху…
Я только скорость увеличиваю. Слава богу, вышел! Вышел, моторы работают нормально. С Курска курс прямо в Чкаловское. Прилетаю, все говорят:
– Как тебя не сбили?
Счастье, что не сбили. Какая разница, с какой высоты бомить? Цель длиной около трех километров, шириной метров пятьсот-шестьсот. Вышел на цель, открывай люки и бросай…
И еще второй был очень страшный вылет. Мы все боевые вылеты делали ночью. А тут днем – конец войны, полное господство в воздухе. Командир полка вообще никогда не летал. Такой лопух был! Не могу спокойно вспоминать о нем. Из-за него я Героя получил только после войны. Приказывает:
– Веди полк.
И я повел… Бомбили Вроцлав в Польше. Высота была три тысячи метров. На подходе зенитка малокалиберная как врежет! Один снаряд малокалиберный попал мне в левый мотор и взорвался. Стрелки как закричат:
– Командир, левый мотор! Бензин!!!..
Вот тут счастье. Бензиновая трубка пробита, но она на стороне, противоположной выхлопному патрубку, и бензин бьет в другую сторону. Я быстро второму мотору полные обороты, а поврежденный выключил. С двумя тоннами бомб самолет идет со снижением. Идем со снижением, со снижением… А зенитка хлещет… Я кричу штурману:
– Не сбрось бомбы на своих! А то расстреляют.
Штурман кричит:
– Командир, еще несколько секунд!
И вдруг, как по команде, зенитка замолчала. Видно, с земли увидели, что на одном моторе иду, и спасибо наземным, подавили всю зенитную артиллерию. Уже высота тысяча. А минимальная высота сброса под пятьсот метров, как раз подходит, смотрю, открываются люки, и лампочка загорелась. Ну, слава богу! Сбросил бомбы… Развернулся «блином» – и на свою территорию. Около часа шел на одном моторе и сел в Ченстохово. Мои ведомые, Лешка Фадеев и Петя Бобров, попросили разрешения и тоже сели. Я смотрю: давление в гидросистеме есть, выпустил шасси, сел. Думаю, надо сойти с полосы, нажал на правый тормоз, мне давление позволяло, и сошел с полосы. Это же надо, какое счастье… И самолет цел, и люди целы!
Выключил моторы, оставляю «правака» – правого летчика – и стрелка охранять самолет, сам со штурманом сел к Фадееву и лечу в базу, докладываю. На второй или третий день я свой самолет перегнал.
– На каких дальностях работал ваш полк?
– В основном дальность полета была пять-шесть часов. Потом, когда нам стали ставить дополнительный бак в люк, тогда могли летать более семи часов. Обычно летали на скорости двести – двести двадцать миль. Миля – одна целая шесть десятых километра. Когда баки стали ставить, тогда подвеску внешнюю делали, четыре по двести пятьдесят. Но она у нас не привилась. И вешали вовнутрь четыре по двести пятьдесят или две по пятьсот вместе с этим баком. И летали по семь с лишним часов.
Особо дальние полеты были на выполнение специальных заданий – выброску агентов. Раньше нам об этом запрещалось даже рот открывать, а сейчас болтают везде.
Вызвал меня командир полка:
– Отбирай пять экипажей и твой – шестой. Будешь выбрасывать агентов.
Тогда дополнительный бак ставили, и я мог летать без посадки порядка четырнадцати часов. Агентуру я с аэродрома Раменское возил.
Под Варшаву, двенадцать километров восточнее города Минск-Мазовецкий, сбрасывал старика с огромным брюхом и девушку-красавицу лет шестнадцати-семнадцати. Приказали сбросить только при наличии условных знаков – три зажженных костра. Я взял это задание себе. Полетели, сбросил точно – девушка попала прямо на эти костры.
Потом по всей Польше бросали, по всей Германии, в Прибалтике бросали. Сбрасывал с высоты триста, четыреста метров, чтобы не отнесло далеко.
Когда стали бросать агентов в чужой глубокий тыл, в том числе и к союзникам, то задание и точку сброса получали от генерала Главного разведывательного управления Генштаба. И вот однажды он говорит:
– Есть очень важный агент – майор войск СС, тот, который охранял Паулюса и в войну, и когда они в Суздале были в плену.
Я говорю:
– Давайте мне.
Вынимает этот генерал карту крупного масштаба – Берлин:
– Надо сбросить западнее Берлина, восемьдесят километров. Вот в этот лесок, тут полянка небольшая.
Я говорю:
– Давайте.
Штурмана спрашиваю:
– Как, найдем?
– Командир, ночь лунная, лишь бы не было низких облаков. А так я найду, конечно.
Прилетаем. Берлин освещен, трамваи ходят. Делаем один круг, второй, с третьего круга его сбрасываем. Как сбрасывали? В Б-25 два бомболюка, внешний и внутренний. Когда надо агента сбрасывать, внешний оставляли на земле. Открывали люк, агент садился с парашютом, а правый летчик вылезал, пристегивал его парашют и по команде его выталкивал. Он падал, парашют раскрывался. Все. Так и его выбросил. Передаю по дальней связи:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
