Говорил он горячо, увлеченно, глаза у него блестели. Нина Степановна смотрела на мужа с восхищением.
— И Таня не потеряла веру в справедливость, — продолжал он. — А это великое дело, если хочешь знать. Люди должны верить в справедливость!
— Да, конечно. Но это с одной стороны… А с другой? Вот если бы вы еще Укладову взяли…
— То есть Плетневу? Ну, тут я совершенно спокоен. Никуда она от нас теперь не денется.
— Не понимаю. Где же вы ее искать будете?
— А мы не будем искать, она сама объявится. Для чего же иначе огород городила?
Давно известно, что даже самый умный, хитрый и осторожный преступник при всем желании не может заранее учесть и предусмотреть то бесчисленное количество случайностей, ничтожных на первый взгляд мелочей и разных житейских обстоятельств, какие могут его выдать. В каждой прочной цепи всегда найдется слабое звено. Иначе цепи бы не разрывались.
Эту простую истину знают, главным образом, люди, в той или иной мере причастные к правосудию, и не знают или не верят в нее те, кто решается преступить закон. Потому большинство преступников и попадают за решетку. Те же, что находятся на свободе, находятся на ней временно, так как их преступление в конце концов тоже будет раскрыто, и они непременно понесут наказание.
Плетнева, казалось бы, с предельной тщательностью, до мельчайших подробностей продумала и детально разработала свой дерзкий план. Однако жизнь внесла в него коррективы. Вдруг в игру вступили обстоятельства, каких Плетнева, конечно, не могла предусмотреть. Например, она у себя в Иркутске только еще лишь готовилась к похищению дневной выручки из кассы универмага, а тем временем в Москве, в Клушином переулке, уже устанавливался над проезжей частью улицы дорожный знак, которому суждено было сыграть роль первой искры в ее «пожаре». Потом появились письмо и курортные фотографии, посланные инженером Укладовой своим заводским друзьям. Затем бюллетень всесоюзного розыска…
Предназначенный преступнице финал был неотвратим. Митин знал это и потому в разговоре с женой утверждал с такой уверенностью, что теперь Плетнева никуда не денется. Он исходил из простои логической предпосылки, что человек, сказавший «а», непременно должен сказать и «б».
Так и произошло.
Прмерно через неделю в одно из отделений милиции Еревана вошла элегантная женщина в светлом брючном костюме и таких больших солнцезащитных очках, что из-за них были видны лишь часть лба и нижняя половина лица, и рот, чуть тронутый бледной помадой. Привлекали внимание и ее вьющиеся волосы, покрашенные в нежный сиреневый цвет.
Это была Плетнева. Как и предсказывал в ресторане Митин, она явилась сама… В дорогом костюме и под косметикой она выглядела так молодо, что близорукий человек издали, пожалуй, мог бы принять ее за девушку.
В коридоре перед дверью начальника паспортного стола в ожидании приема сидели несколько пожилых женщин и красивый молодой человек с тонкими усиками. При появлении нарядной женщины он быстро поднялся, уступая ей место на скамейке.
Плетнева поблагодарила его легким наклоном головы. На стене прямо перед ее глазами висели в рамках под стеклом многочисленные инструкции и правила, касающиеся прописки и получения новых документов, и хотя она знала их почти наизусть, но все равно стала машинально читать.
Молодой человек, уступивший ей место, стоял наискось от скамейки и, вероятно, от безделья или по дурной привычке часто бросал на незнакомку выразительные взгляды. Но Плетнева упорно смотрела мимо. Лицо ее было спокойно и, кроме скуки, ничего не выражало.
Но это — со стороны. На самом деле она чувствовала себя, как неопытная актриса за кулисами перед выходом на залитую светом сцену. Наступили как раз те минуты, когда ей особенно были необходимы полное самообладание, предельная собранность и спокойствие. А их не было. Сердце билось излишне сильно и часто, потели ладони, то и дело появлялась необъяснимая тревога. А тут еще этот писаный красавец пялит глаза…
Ах, как медленно тянется время! Прошла к начальнику еще одна женщина. Вышла. Теперь очередь молодого человека. Проходя мимо, он опять одарил Плетневу огненным взглядом. Идиот!.. «И чего я боюсь? — торопливо, лихорадочно думала она, вытирая платком ладони. — Все будет хорошо… не может быть плохо, все будет хорошо! И паспорт получу… пусть краткосрочный, какая разница! И прописка будет. В Москве обошлось, и здесь обойдется. Там труднее было…»
То ли от самовнушения, то ли от того, что она расслабила все мышцы, по она с удовлетворением почувствовала, как внутри все стало постепенно затихать, успокаиваться. Наконец-то!.. Почему-то вдруг вспомнился Митин, затем этот долговязый таксист с родинкой на шее. Как он побледнел тогда в больнице… «Сидит небось сейчас на нарах, играет со шпаной в карты», — равнодушно подумала она о Воронове. Затем ее снова охватило предчувствие неминуемой беды. Замелькали мысли. А может, уйти, пока не поздно? Деньги есть, бросить нее и уехать, срочно уехать… у Маркиза кончился срок на Колыме, был слух, будто он подался в Прибалтику. Поехать туда? Поискать его в Риге, в Таллине. Он поможет с пропиской, у него везде верные руки…
Вышел от начальника молодой человек с усиками. Плетнева посмотрела ему вслед и подумала, что вот была бы удача, если он вдруг оказался бы здесь директором какого-нибудь магазина. Уж он-то принял бы ее на должность кассира.
В кабинет начальника паспортного стола она вошла, полностью владея собой. Все ее необъяснимые опасения исчезли, словно их смыло волной.
— Можно? — спросила она с легкой улыбкой, задержавшись на пороге. — Здравствуйте!
Начальник, немолодой армянин с добродушным лицом многодетного отца, приподнялся над столом, ответил вежливым наклоном головы.
— Заходите, милости прошу! Здравствуйте.
Женщина, распространяя аромат хороших духов, неторопливо прошла к столу, села, не дожидаясь приглашения, и начала с того, что вынула из сумочки и положила перед собой пачку дорогих сигарет и блестящую, замысловатой формы зажигалку.
— Разрешите, я закурю?
Она почти не сомневалась в ответе, но вдруг услышала:
— Извините, у меня не курят.
— Но ведь окно открыто! — чуть капризно проговорила она, показав глазами на окно за решеткой и убирая сигареты.
— Не люблю дым, понимаете? Люблю дышать чистым воздухом, — объяснил он, хотя мог бы и не объяснять. — И еще… Не могу разговаривать, когда не вижу у человека глаз. Поймите меня правильно. Но если у вас больные глаза — тогда, конечно!
— Пожалуйста, пожалуйста! Я понимаю.
