— Подпсручиц Тухачевский слушает вас,— не обращая внимания на запальчивость посетителя, ответил командарм.
— Красные признают ли Суворова?
— С кем имею честь разговаривать?
— С праправнуком Суворова! Ваши чудо-богатыри вышибли меня из моего дома. Я пошел искать на них управу, заодно и правду. — Старик снял колпак, голова его с белым хохолком волос действительно чем-то напоминала Суворова.
— На подвигах Суворова Россия воспитывала поколения победителей. А вы имеете свидетельства родственных отношений с генералиссимусом?
Старик выложил на стол пачку изношенных документов.
Мы проверим. Люди, обидевшие вас, извинятся за свое невольное невежество.
После ухода старика адъютант ввел посиневшую личность в драповом пальто, резиновых калошах на босу ногу.
— Это вы отвинчиваете ручки? — спросил Тухачевский.
Это я отвинчиваю,— прохрипела личность. — За такие ручки любая торговка даст стакан самогона. Они позванивают на морозе, как трубы органа. Впрочем, для вас орган — инструмент бесполезный, а Бетховен, бесспорно, классовый враг.
Вы кто по профессии? — осведомился Никифор Иванович. — Музыкант. Если вернее, скрипач.
— Где же ваша скрипка?
— Пропил в страхе перед вашим приходом.
— Настоящий мастер не пропивает свой инструмент.
— Вижу человека, далекого от мира искусства. Можно пить водку и быть хорошим музыкантом. Дайте мне скрипку, и я сыграю вам бетховенскую сонату.— Сизое, опухшее лицо музыканта стало осмысленным, даже приятным.— Впрочем, я хочу от вас невозможного.
— Играйте! — Тухачевский достал футляр со скрипкой. Музыкант отступил на шаг, взял скрипку, бережно погладил, произнес почти трезвым голосом;
Прекрасная скрипка! Где вы, юноша, ее раздобыли? Прежде чем сыграть, я продекламирую вам стихи.
Он прочел хрипло, приглушенно:
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем миры.
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое темный ужас начинателя игры.
Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки -
безмятежный свет очей...
Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
Бродят бешеные- волки по дорогам скрипачей.
Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ.
Но, я вижу, ты смеешься, эти взоры — два луча.
На, владей волшебной скрипкой, погляди в глаза чудовищ И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача.
'— Чьи стихи вы читали? — спросил командарм.
А, не все ли равно! — Музыкант поднял над головой смычок, резко опустил на скрипку.
Скрипка вскрикнула, словно от боли, потом запела. Тухачевскому почудилось — на заиндевелых стеклах вспыхивают синие, алые, оранжевые искры, мохнатые веточки инея трепещут, как звездный свет, а звуки бетховенской музыки перемещают, перестраивают нежную радугу красок,— синее становится алым, оранжевое — голубым. Властный голос скрипки уносил его в необозримые дали, манил к еще не открытым высотам.
Он очнулся, когда скрипка смолкла, а Никифор Иванович проговорил:
— Пушки могут стать обыденностью жизни, музыка — никогда. В музыке Бетховена слышен гром революции...
Славный инструмент.— Музыкант с сожалением положил скрипку на стол. ■ -
— Я дарю ее вам! Пусть это будет подарок человека, который мечтает стать мастером скрипок, но пока лишь любитель музыки.— Тухачевский приказал адъютанту: — Выдайте этому товарищу валенки. Отвезите его домой.
— Что за талантище!— восторгался Никифор Иванович.— Будто обмыл мою душу в родниковой воде.
Тухачевский посмотрел на члена Реввоенсовета смеющимися глазами: музыка была для него и радостью жизни, и необходимостью, и той свободой, без которой невозможно жить и работать.
30
Давид Саблин снова ощущал себя значительной личностью: он наслаждался властью, и наслаждение тлело в каждой оспинке его тугого лица. Власть делала Саблина более ярким и броским: даже комиссары и командиры стали относиться к нему с повышенным почтением.
Саблин работал с утра до позднего вечера: допрашивал арестованных, рылся в архивах колчаковского полевого контроля.
В Особый отдел шли люди по самым неожиданным делам; в иных приходящих Саблин подозревал контрреволюционеров. Он обладал исключительной памятью на лица, помнил даже мимолетные встречи, при допросах любил постращать и унизить, показать свою власть над людьми.
В комнату вошел человек в бараньем полушубке, сдернул малахай, протер заиндевелые веки, но не успел открыть рта, как Саблин насмешливо воскликнул:
— Блудный сын Курочкин явился? Думал, что здесь его белогвардейские дружки дожидаются. Зачем пожаловал, Курочкин?
Здравствуйте, товарищ Саблин! — растерянно улыбнулся вошедший. .
Эсер большевику не товарищ! Погончики-то с плечиков
вон?
Я у Колчака не служил,— возразил Курочкин,— я в подполье скрывался, а сейчас хочу вступить в Красную Армию.
Красная Армия — армия классовая, а ты эсер. Ваш брат заговоры любит устраибать. Забыл? Контрреволюционные мятежи затевать. Не помнишь?
— Я ни в заговорах, ни в мятежах не участвовал...
* Кое-какие меньшевики да эсеры в помощниках у адмирала ходили,—говорил Саблин, сразу распаляясь злобой к Курочкину,—У нас еще до революции разногласия были. Вспомни ссылку. Ты тогда не верил в пролетарскую революцию, а такое неверие равноценно измене. Вот именно — измене! А как ты позже распинался в защиту Учредительного собрания, лобызался с Керенским!..
Ни с кем я не лобызался, зря на меня клепаешь,— бормотал Курочкин, ошарашенный обвинениями Саблина, растерянно глядя на его низкий, широкий лоб.
Стану я на такого паскудника клепать! — рассвирепел Саблин. Захотелось поставить к стенке Курочкина, но Саблин подавил свой жгучий порыв. «У меня нет формальных оснований для расстрела. Этот тип объявил при свидетелях о своем желании служить в Красной Армии. Если о расстреле узнают Тухачевский или Никифор Иванович, мне не поздоровится. А надо попугать его». Он приказал начальнику караула:
— Выведи этого субчика во двор — ив расход...
Начальник караула нехотя поднялся, не веря в серьезность саблинского приказа. Курочкин побелел, огоньки в зрачках потухли, руки опустились..
^Как ты смеешь измываться над человеком! — раздался глухой гневный голос Никифора Ивановича. Он стоял в полураскрытой двери с какой-то папкой в руке и слышал весь разговор Саблина с Курочкиным. — Как ты смеешь! Если этот человек в чем-то виновен, то надо доказывать вину, а не угрожать расстрелом. Оружие на стол! — крикнул Никифор Иванович.
Саблин
