— Если он не умер, милочка, то значит, что мы все стояли и смотрели, как в печь крематория отправили кого-то другого. А такое трудно представить.
Да, не могла не согласиться Ульрика, такое представить трудно.
— Да, конечно, просто… — проговорила она. — Понимаете, Роб никогда не говорил, что его отец скончался.
А совсем наоборот, добавила она про себя.
— Ну что тут такого странного? Роб не из тех, кто побежит плакаться в чью-то жилетку, как бы он ни горевал о папиной кончине. Вик, тот терпеть не мог плакс и нытиков, а вы знаете поговорку: яблочко от яблоньки недалеко падает. Но не поймите меня превратно, моя дорогая. Этот мальчик глубоко переживал, оказавшись один-одинешенек на белом свете.
— А других родственников у него нет?
— О, есть у него сестра, она намного старше Роба, но давно уже куда-то уехала и не показывалась ни на одних похоронах. Муж, дети, живет где-то в Австралии или кто ее знает где. Я лично не видела ее с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать лет. — Миссис Пуччини оценивающе посмотрела на Ульрику. Следующие слова объяснили причину этого пристального взгляда: — А с другой стороны, милочка, только пусть это останется между мною, вами и Трикси… — Она указала на собаку, тряхнув поводком, и животное, сидящее у ее ног, восприняло это как команду продолжить прогулку: с сопением, неуклюже поднялось на лапы. — Он не был таким уж приятным человеком, этот Виктор.
— Отец Роба.
— Вот именно. Конечно, мы все были в шоке, когда он вот так вот скончался, но среди соседей не много сердец было разбито от горя, доложу я вам.
Ульрика слушала соседку Роба краем уха, потому что все еще пыталась переварить первую часть информации: о том, что отец Робби Килфойла на самом деле уже умер. Она сравнивала это с тем, что совсем недавно говорил ей сам Робби… Смотрят вместе кабельное телевидение? Какую-то передачу про парусный спорт, кажется? Миссис Пуччини она ответила лишь:
— Жаль, что он мне ничего не сказал. Иногда это помогает — высказаться.
— Ой, да ему есть с кем поговорить. — Миссис Пуччини вновь кивнула в сторону ступеней, ведущих с площади вниз. Ульрика сначала не поняла, что означал этот жест. — За деньги-то слушателя всегда можно найти.
— За деньги?
Слушатель за деньги… Это могло означать одно из двух: либо проститутку, что вписывается в образ Робби Килфойла не лучше, чем вооруженное ограбление, либо психотерапевта, что столь же маловероятно.
Миссис Пуччини, должно быть, догадалась, о чем думала Ульрика, потому что гулко рассмеялась и объяснила:
— Гостиница. Внизу, где кончаются ступени. Он часто ходит туда в бар. Наверное, и сейчас там.
Так и оказалось, когда Ульрика распрощалась с миссис Пуччини и Трикси, пересекла площадь и спустилась по лестнице. Там перед нею предстала непритязательная высотка послевоенной постройки, судя по шоколадного цвета кирпичу и минимуму внешних украшений. Однако вестибюль был оформлен в стиле ар-деко, и на стенах висели полотна, изображающие состоятельных мужчин и женщин, беззаботно проводящих время на вечеринках между двумя мировыми войнами. Дверь в одном углу вестибюля вела в гостиничный бар «Отелло». Ульрике показалось странным, что Роб — да и любой другой местный житель — ходит пропустить стаканчик в гостиницу, когда на углу есть нормальный паб. Однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что бар «Отелло» имеет как минимум одно преимущество перед пабом: посетителей здесь почти не было, по крайней мере — в это время суток. Если Робби хотел поделиться своими невзгодами с умудренным опытом барменом, то этот джентльмен был полностью в его распоряжении. К тому же перед барной стойкой стояли высокие стулья — еще одно отличие, которое делает «Отелло» более привлекательным, чем паб на углу.
На одном из этих стульев Ульрика заметила Робби Килфойла. За двумя столиками сидели бизнесмены, которые, прихлебывая пиво, работали за ноутбуками. Еще один столик занимали три женщины, чьи огромные зады, белые кроссовки и варварский выбор напитка в столь поздний час (белое вино) однозначно выдавали их происхождение: туристки из Америки. И больше посетителей не было. Из динамиков под потолком лилась негромкая музыка тридцатых годов.
Ульрика скользнула на стул рядом с Робби. Он глянул в ее сторону раз, отвернулся, потом еще раз глянул, когда сообразил, кто это. Его глаза расширились.
— Привет, — сказала она. — Твоя соседка сказала мне, что ты можешь быть здесь.
— Ульрика! — воскликнул он, все еще не придя в себя от неожиданности, и оглянулся, словно проверяя, одна она пришла или с кем-то.
Одет он был в черный трикотажный свитер, отметила Ульрика, который подчеркивал его телосложение таким образом, как отутюженной белой рубашке никогда не удавалось. От Гриффа научился, что ли? А у него совсем неплохая фигура, подумала она.
Бармен услышал удивленное восклицание Роба и подошел, чтобы принять у нее заказ. Она сказала, что выпьет бренди, и, когда перед ней появился бокал, сообщила Робби, что это миссис Пуччини надоумила поискать его в «Отелло».
— Она сказала, что ты часто стал заходить сюда после кончины отца, — добавила Ульрика.
Робби отвел взгляд в сторону, но потом, когда снова посмотрел на нее, не стал увиливать, за что Ульрика не могла не уважать его.
— Я не хотел говорить тебе об этом, — сказал он. — О том, что он умер. Я не мог придумать, как это сказать. Мне казалось, что это выглядело бы… — Он помолчал, задумчиво поворачивая между ладонями кружку с пивом. — Это выглядело бы, как будто я прошу особого отношения. Как будто я рассчитываю, что меня пожалеют и что-нибудь сделают для меня.
— Что привело тебя к таким мыслям? — спросила Ульрика. — Надеюсь, в «Колоссе» ты не сталкивался ни с чем таким, что заставило бы думать, будто у тебя там нет друзей.
— Нет-нет, — сказал он. — Я так не думаю. Может, я просто не был готов говорить об этом.
— А сейчас?
Ульрика увидела, что ей предоставляется возможность установить с Робби доверительные отношения. Пусть у нее теперь были более серьезные проблемы, чем смерть человека, которая случилась несколько месяцев назад (человека, которого она даже не знала!), тем не менее нужно дать понять Робу, что в «Колоссе» у него есть друг и этот друг сидит сейчас рядом с ним в баре «Отелло».
— Готов ли я говорить об этом сейчас?
— Да.
Он покачал головой.
— Не думаю.
— Слишком больно?
Взгляд в ее сторону.
— С чего такой вопрос?
Она пожала плечами.
— Мне кажется, это очевидно. Вы, похоже, были близки с отцом. Вы вместе жили, в конце концов. Должно быть, ты проводил с ним немало времени. Помню, ты говорил мне, как вы вдвоем смотрели теле… — Она остановилась. До нее дошло, что означают эти слова. Медленно покачивая в бокале бренди, она заставила себя закончить: — Вы вдвоем смотрели телевизор. Ты ведь так говорил: что вы вдвоем смотрели телевизор?
— Так и было, — подтвердил он. — Мой папа был тяжелым человеком, но если был включен телевизор, он обычно никого не трогал. Я думаю, телевизор его гипнотизировал. Поэтому, когда мы оставались наедине — особенно после того, как маму отправили в больницу, — я включал телик, чтобы он меня не доставал. Это, наверное, я по привычке сказал тебе тогда, что мы смотрели с ним телевизор. Мы больше ничего вместе не делали. — Он допил пиво и спросил: — Так зачем ты пришла?
Зачем она пришла? Внезапно причины, побудившие ее примчаться сюда, потеряли свою актуальность. Ульрика перебрала темы в поисках такой, которая бы и не показалась надуманной, и была бы безобидной.
— В общем, чтобы поблагодарить тебя, — нашлась она наконец.
— За что?
— Ты столько делаешь в «Колоссе». Не думай, что это останется незамеченным. Просто не всегда есть время…
— И ты приехала сюда только ради этого?
Робби посмотрел на нее с недоверием, как сделал бы на его месте любой разумный человек.
И здесь почва под ногами была непрочной, поэтому Ульрике оставалось лишь открыть истинную цель этого разговора.
