— Все собирай! — рубанул я рукой. — Надобно всю армию в бою опробовать. А то совсем разжирели, по военным городкам да гарнизонам сидючи. Да и по свеям надо так врезать, чтобы впредь более никогда в нашу сторону недобро не глядели.
Беклемишев слегка насупился. Ну насчет «разжирели» — это я, конечно, загнул. Ни одну армию в мире в настоящее время не готовили так, как русскую. Достаточно сказать, что одних пеших маршей за трехлетний «служебный» такт стрельцы должны были отмахать не менее восьмисот верст [107]. Либо по служебной необходимости, либо, коли таковой не объявится, для учебы. А драгуны и поболее — тысячу двести. Ну да учеба — не война. Перед той войной с Густавом II Адольфом тоже шибко готовились, а как на поле боя столкнулись — так едва выдюжили… А что касаемо расходов — на год казны хватит, а там соберу Земский собор и снова введу чрезвычайный налог. У людишек в кубышках денег скопилось немало — поднатужатся… Зато сыну оставлю армию, в коей большинство служивых пороху понюхают в большой войне, да под залпами выстоят, да генералы опыт приобретут. Мне же в склепе спокойнее лежать будет…
— Значит, война, государь? — подытожил Качумасов.
— Ежели нас вынудят, — хитро усмехнулся я.
И все рассмеялись. Вынудят, как же. Да ежели государь того пожелает, то просто не смогут не вынудить! А что вы хотели? Я — старый волк и согласен воевать только тогда, когда сам к этой войне готов… а не когда к ней готовы другие.
3
— Фи-фи-фиу! — Лихой свист разнесся окрест, сбив с деревьев нахохлившихся снегирей и синиц.
Олениха с тремя уже заматеревшими молодыми оленями, продолжавшими следовать за матерью скорее по привычке, чем по какой-то особенной необходимости, прянула ушами и легким шагом двинулась в сторону противоположную той, откуда донесся этот лихой свист. Ибо он означал опасность. Так шумно вели себя в лесу только чужие. Эти чужие появились здесь не так уж и давно. И были очень похожи на один из народов леса, поскольку так же ходили на двух задних лапах, одевались в не свои шкуры и пахли опасным дымом, но тот народ знал и чтил лесные законы. Эти же вели себя как хотели, не соблюдая законов и не уважая установлений, и потому добра от них ждать не стоило. Следовательно, хотя ничто и не говорило за то, что чужие затеяли здесь свой буйный охотничий гон, поскорее убраться с их пути — было самым разумным поступком. А еще никто в лесу не мог упрекнуть олениху, что она хоть раз не прислушалась к голосу разума…
— Эй-гей-гей! — заорал шедший ходкой рысью в голове довольно многочисленной, под сотню всадников, кавалькады высокий молодец, одетый в форменный драгунский полушубок с погоном на левом плече, на котором посверкивали знаки различия лейтенанта. В руках он держал пику, увенчанную небольшим штандартом, означавшим, что в составе отряда едет член царской фамилии.
Ехавший в паре шагов вслед за ним всадник усмехнулся:
— Эк тебя, Лукьян, и свербит!
— Так домой же едем, царевич-государь! — весело отозвался драгун. — Жуть как по русским бабам соскучился. Эти дючерки надоели хуже горькой редьки. Потны, грязны — мочи нету.
— Угу, то-то ты с их деревни и не вылазил, — тут же поддел его другой всадник, — наверное, от шибкого отвращения.
Вокруг тут же охотно разлился громкий хохот. Сразу было видно, что кавалькада состоит из молодых, здоровых и полных энергии парней, которые всегда готовы всласть позубоскалить и повеселиться.
— Ты давай, Лукьян, похоть-то свою поумерь, — отсмеявшись, снова свернул на поучительный тон всадник, коего лихой драгун назвал царевичем-государем. — А то вскоре на уральских рудах окажешься. Это здеся, у диких народов, русскому девку подложить — в обычае и правиле. А мы ноне на Русь-матушку возвращаемся. Там ежели кого недобрым обычаем снасилишь — тут же в железа угодишь.
— Да почто ж недобрым-то, царевич-государь? — весело отозвался драгун. — Нешто на такого молодца, как я, какой горячей вдовушки не отыщется? Ни в жисть не поверю!
И все снова засмеялись.
Из Сунгаринской крепости царевич с конвоем выехал через несколько дней после ледостава. Вышли одвуконь да с вьючными, взяв во вьюки добро овса, поэтому шли ходко и за четыре дня добрались до Яроцкого острога, что стоял при слиянии Амура и Сунгари. Могли и быстрее, но на Сунгари лед пока был хрупкий, потому шли сторожко, часто уходя с реки на берег, что немного замедляло движение. В Яроцком остроге дали коням двухдневный роздых, да и сами попарились в баньке, отдохнули и отоспались в тепле. После чего, взяв проводников из местных, Амуром двинулись к Албазину.
В Албазине встренулись с конвоем среднего брата царевича Ивана — Данилы, коий еще по чистой воде убыл на Амур встречать вызванных им из Уральской царской вотчины рудознатцев. Братья обнялись, потом Данила ехидно поддел брата:
— Что, старший, жениться едешь?
Официальной причиной того, что наследник престола следовал в столицу, действительно считалась его предстоящая женитьба. Нареченная невеста царевича, дочь нового португальского короля Екатерина Браганская, коей только-только исполнилось шестнадцать лет, аккурат по весне должна была отправиться в путешествие к своему будущему мужу.
— Еду, — усмехнувшись, отозвался Иван, а затем прищурился и подковырнул брата в ответ: — И надеюсь, что у меня первая брачная ночь сразу же опосля венчания будет. А не как у некоторых…
Данилу, несмотря на то что он был младше брата на три года, уже оженили. На дочери вассала Российского государства герцога Курляндского Якоба Кеттлера — Луизе Елизавете. По личной просьбе самого герцога. Якоб Кеттлер мечтал о развитии колониальной торговли, но втиснуться в эту чрезвычайно выгодную нишу можно было, только заимев собственные колонии, поскольку колониальная торговля была крайне монополизирована и ни испанцы, ни голландцы, ни французы, ни англичане, ни даже русские иностранных купцов в свои колонии не пускали. Более того, корабли под чужим флагом, застигнутые в собственных водах, считались призом. Герцог предпринял несколько попыток организовать свои собственные колонии — в Вест-Индии, на острове Тобаго, и в Африке, на острове Святого Андрея. Но ему было совершенно ясно, что сил одного его герцогства для их удержания крайне недостаточно. И потому он сделал хитрый ход, сосватав дочь за русского царевича и отдав в приданое за ней свои колонии, но оговорив при этом права своих купцов торговать в них беспошлинно. Как там дело пошло дальше, обоим царевичам было неизвестно, но, зная волчью хватку батюшки, а также уже имеющуюся у России в Вест-Индии опорную базу в виде полученного за их матушкой в приданое острова Гваделупа, ныне переименованного в Святую Марию, как раз в честь матушки, можно было предположить, что все курляндские колонии уже прочно закреплены за Россией…
Но дело было в том, что столь ранняя женитьба никакой регулярной семейной жизни Даниле не принесла, потому как брак был чисто политическим. Жена его была покамест шибко мала, ей только исполнилось восемь лет, и она жила в семье отца, однако через пару лет должна была отправиться в Россию для обучения в организованной матушкой царицей Подсосенской монастырской школе.
Так что Данила в ответ на подначку лишь расхохотался.
— Что нового слышно? — спросил Иван, когда брат успокоился.
В конце концов, Данила был на двадцать дней пути ближе к столице, чем он сам. И уже встретил пару зимних караванов, везших в Приамурье хлеб, коего там выращивалось еще сильно недостаточно, железо, свинец, а также иные необходимые товары и… людей. Организованное переселение даточных людишек в эти края государь приостановил уже давно, снова занявшись заселением Восточного Поволжья и Дикого Поля, но охотников переселиться на новые русские земли все равно было немало. Бывало, и до десяти тысяч за зиму набегало.
Данила пожал плечами:
— Много разного. Ольку за сына римского кесаря Фердинанда сватают.
— За какого?
— За Леопольда… он ноне у кесаря один остался.
— А старший где, Фердинанд Венгерский?
— Помер.
— Эх ты, так это Олька у нас императоршей станет? — поразился старший брат.
— Похоже, — снова пожал плечами Данила, его титулы волновали мало. Гораздо больше его волновала всякая техника. — Потом королева свейская Кристина от престола отреклась, и ноне ее брательник Карл Густав у свеев царствует. А еще свеи летом наших купчишек в Риге побили да пограбили.
— Свеи?
— Ну… вообще-то шепчут, что немцы рижские. Но поскольку они под свеями ходят, то…
