большая часть крыши дома старейшин уже рухнули.
Сознание вернулось. Пошатываясь, Николсон поднялся на ноги, торопливо отстранил мисс Плендерлейт. Стрельба прекратилась, и в отдалении слышался лишь гул автомобильного двигателя, то взвывающего, то затихающего, будто водитель неумело переключал скорость. Это бежали в панике те японцы, которые уцелели.
— Маккиннон! — крикнул он, стараясь перекричать рев пламени. — Маккиннон, где вы?
— Он где-то на другой стороне дома, — сказал Уиллоуби, указывая на горящий дом старейшин. — У него все хорошо, Джонни.
— Все вышли оттуда? Кто-нибудь там остался? Ради бога, скажите мне.
— Думаю, там никого нет, сэр, — неуверенно сказал стоявший рядом с ним Уолтерс. — Никого не осталось там, где мы сидели. Это я знаю.
— Слава богу, слава богу. — Он внезапно остановился. — А ван Оффен вышел?
Никто не произнес ни слова.
— Вы слышали, о чем я спрашиваю?! — закричал Николсон. — Ван Оффен вышел?
Он поймал взгляд Гордона, подскочил к нему, схватил его за плечи, хлестнул по щекам и снова схватил за грудки, чтобы тот не свалился.
— Отвечай, или я убью тебя, Гордон. Ты оставил ван Оффена там?
Гордон, трясясь от страха, кивнул. Белое как мел лицо пошло красными пятнами от пощечин Николсона.
— Ты оставил его умирать в этом аду?
— Он собирался убить меня! — завизжал Гордон. — Он собирался убить меня!
— Ты, чертов дурак! Он спас твою жизнь! Он спас все наши жизни.
Николсон свирепо швырнул Гордона на землю, оттолкнул несколько удерживавших его рук, в десять шагов покрыл расстояние до дома старейшин и прыгнул в дверной проем через завесу огня прежде, чем осознал, что делает.
Страшный жар нанес ему физически ощутимый удар. Пекло охватило со всех сторон, погружая в огромную волну обжигающей боли. Раскаленный воздух жег легкие, как огонь. Николсон почувствовал, как вспыхнули волосы, как потекли из глаз слезы, ослепляя его. И если бы внутри было темно, он, конечно же, ничего бы и не увидел, но свирепое яростное сияние огня не уступало по яркости полуденному солнцу.
Увидеть ван Оффена было нетрудно. Он скорчился у все еще целой дальней стены, опираясь о земляной пол рукой. Рубашка и брюки цвета хаки были залиты кровью, лицо пепельно-серое. Он тяжело дышал, задыхаясь в этом раскаленном воздухе. Николсон проскочил к дальней стене дома старейшин. Надо спешить. Он знал, что оставались считанные мгновения, больше чем полминуты он здесь не продержится. Его одежда дымилась и тлела, измученные легкие не находили кислорода для ослабевшего тела. Жар был словно в печи.
Ван Оффен посмотрел на него мутным, бессмысленным взглядом, вряд ли понимая происходящее. «Он уже наполовину мертв, — подумал Николсон. — Бог знает, как он еще жив остался...» Он замешкался, пытаясь отцепить пальцы ван Оффена от спускового крючка автоматического карабина, но это было делом безнадежным. Державшая карабин рука застыла, как железная. Времени не было. Возможно, уже слишком поздно. Задыхаясь и напрягая остатки сил, Николсон взял раненого на руки. Пот градом катился по лицу, заливая глаза.
Он прошел половину дороги к двери, когда трещавшая крыша стала с грохотом обваливаться. Он резко остановился, как раз вовремя, чтобы не попасть под несколько горящих и дымящихся бревен, упавших с крыши. Поднялся сноп искр, к двери пройти стало невозможно. Николсон повернул голову назад, взглянул вверх сквозь заливающий глаза пот и скорее почувствовал, чем смутно увидел, как падает на него рухнувшая крыша. Он отпрянул в сторону и прыгнул через преграждавший двери завал. В четыре прыжка он оказался у двери. Новые брюки хаки из легковоспламеняющейся ткани сразу вспыхнули на нем. По ногам стремительно побежали вверх проворные языки пламени, обжигая голые руки, державшие безумно тяжелого ван Оффена. В ноздри ударил одуряющий сладковатый запах поджариваемой плоти. Он уже ничего не соображал, сил не осталось, ощущения времени, пространства, цели исчезли — и вдруг он почувствовал, как его схватили сразу несколько рук и вытащили в холодный, упругий, полный жизни ночной воздух.
Было бы самым легким делом в мире передать ван Оффена в протянутые руки, рухнуть самому на прохладную землю и забыться в благостном неведении. Это желание было почти непреодолимо. Но он не сделал ни того, ни другого. Он просто стоял, широко расставив ноги, и хватал большими глотками воздух, постепенно приходя в себя. Постепенно дрожь в ногах прекратилась, глаза прояснились. Он увидел Уолтерса, Эванса и Уиллоуби, стоящих вокруг него, но он, не обращая на них внимания, растолкал всех и понес ван Оффена к убежищу, к ближайшей подветренной хижине в деревне.
Медленно, очень бережно он опустил раненого на землю и стал расстегивать пробитую пулями и залитую кровью рубаху. Ван Оффен поймал его ладонь своими слабыми руками.
— Вы понапрасну тратите время, мистер Николсон, — слабо прошептал он сквозь кровавое бульканье в горле. Его едва можно было услышать в треске и реве пожара.
Не обращая внимания на его слова, Николсон разорвал рубаху и невольно поморщился, увидев раны. Чтобы ван Оффен остался в живых, его необходимо было перебинтовать, и немедленно. Николсон разорвал свою излохмаченную и обуглившуюся рубаху и забинтовал раны, глядя на искаженное болью лицо немца. Губы ван Оффена изогнулись в подобии улыбки, неизвестно по какому поводу. Его глаза уже затуманились от наступающей потери сознания.
— Я сказал вам, не тратьте времени... — пробормотал он. — Катер... катер Кисеки... захватите его... На нем есть рация. Может быть, большой передатчик. Вы слышали, что сказал Ямата... Уолтерс может передать радиограмму, — настойчивым шепотом говорил ван Оффен. — Давайте же, мистер Николсон. Поспешите. — Он безвольно отпустил руку Николсона и уронил раскрытые ладони на утрамбованную землю.
— Почему вы сделали это, ван Оффен? — Николсон посмотрел на раненого и медленно покачал головой. — Почему, скажите ради бога, вы сделали это?
— Только Бог знает. А может быть, я тоже знаю. — Он тяжело дышал, часто и мелко хватая воздух. И каждый раз изо рта вырывались прерывистые слова. — Тотальная война есть тотальная война, мистер Николсон. Но это работа для варваров. — Он сделал слабый жест в сторону пылающей хижины. — Любой из моих земляков, если бы был здесь со мной сегодня вечером, сделал бы то же, что и я. Мы люди, мистер Николсон, мы просто люди. — Он поднял слабеющую руку, дотронулся до своей обнаженной груди и улыбнулся. — Если вы разрежете нас, разве не потечет кровь?
Его стал душить приступ кашля, он извивался, содрогаясь всем телом. Когда приступ прошел, он стал вдруг таким спокойным и неподвижным, что Николсон быстро нагнулся, убежденный, что раненый умер. Но ван Оффен вновь поднял веки, медленным, мучительным усилием, и улыбнулся Николсону, глядя подернутыми дымкой
