против позиций союзников в Бельгии. Наступление в Арденнах, нацеленное в конечном счете на Антверпен, как на крупный порт по снабжению, поначалу было столь успешным, что Гитлер сказал своим генералам, что Германия в два счета справится с каждым из трех противников. Но Эйзенхауэр сумел быстро справиться с контрнаступлением, и по просьбе Черчилля и Рузвельта советское наступление началось уже 12 января, так как у Гитлера больше не осталось резервов, которые он мог бы бросить против советских войск, и советские войска прошли путь до Берлина примерно за столь же короткое время, за какое в 1941 году германские армии дошли от границы до близких подступов к Москве. И чего не сделали японцы в 1941 году, то теперь осуществили американцы и англичане: они продвинулись с другой стороны по направлению к столице противника. Кое-что говорит в пользу того, что Гитлер начал наступление в Арденнах из-за того, что надеялся склонить западных союзников к заключению мира. Фактически Сталин вплоть до дней самоубийства Гитлера и взятия Берлина считал возможным направленное против него соглашение между Германией и США. В последние недели войны Гиммлер совершенно однозначно проявил себя в качестве западника, каким он всегда и был в глубине души. Геббельс же, напротив того, вроде бы стремился к соглашению с Советским Союзом. Поэтому неясно, что же повлияло на последние решения и мысли Гитлера. Несомненно, Германию разделили бы на оккупационные зоны даже в том случае, если бы Гитлер решился на наступление на Барановском плацдарме, а не в Арденнах. Неправдоподобно, что американцы, полагавшие, что им необходима советская помощь в борьбе с Японией, после оккупации Германии согласились бы выполнить пожелания Черчилля, нарушив соглашение от 1944 года о разделении Германии на оккупационные зоны. Но население Восточной Германии избежало бы страшной судьбы, обрушившейся на него не только в бесчинствах красноармейцев и разрушительных налетах авиации союзников на Дрезден, но и вследствие ошибок и упущений германского партийно-правительственного аппарата. Тем не менее Гитлер сказал своему министру вооружения Альберту Шпееру, когда тот пробовал уговорить его отказаться от приказа оставлять за собой выжженную землю, который в точности соответствовал сталинскому приказу 1941 года "Ни шагу назад!", с той лишь разницей, что у Германии не оставалось территории, куда можно было что-либо эвакуировать: "Когда война проиграна, пусть погибнет и народ. Нет необходимости уделять внимание принципам, которые позволят немецкому народу продолжать примитивнейшее существование… Ведь этот народ доказал, что он слабейший, а будущее принадлежит исключительно более сильному восточному народу."41 Это высказывание хорошо согласуется с аналогичными высказываниями, в том числе – и с только что процитированными, и оно указывает как минимум на то, что для Адольфа Гитлера в конце его жизни прежний жупел превратился в подлинный – теперь уже недостижимый – идеал, пусть даже согласующийся с шовинистическим (volkisch) мировоззрением, каковое невозможно назвать идеологией. Но все-таки он несомненно не перестал ненавидеть большевизм. Впрочем, это был лишь один парадокс из многих, и одно противоречие среди многих. Рассматриваемая эпоха была полна парадоксов и противоречий, но в Гитлере и в его национал-социализме они сконцентрировались сильнее, чем в любой другой фигуре и в любом другом феномене XX века.
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ СООБРАЖЕНИЯ
Большевизм и национал-социализм в европейской гражданской войне эпохи фашизма
Если в заключение мы кратко выразим ту точку зрения, которая направляла повествование с самого начала – точку зрения конца восьмидесятых годов и западной страны, – и если в соответствии с ней мы попробуем обозначить место в рамках современного исторического процесса для европейской гражданской войны, каковую – по ее наиболее характерному феномену – следует называть войной эпохи фашизма, то прежде всего нам следует констатировать положения, относительно коих направлявший русскую революцию большевизм с его важнейшими доктринами оказался неправым: буржуазия не была умирающим классом; капитализм не был застойной и загнивающей системой; средние слои не пополнили ряды пролетариата; рабочие в капиталистических странах не обнищали; вооруженное восстание не произошло ни в одной из этих стран; возможности развития капитализма ни в коей мере не исчерпаны; а ориентированная на потребление, свободная жизнь масс в западных странах – по сравнению с убожеством и закоснелостью отношений в восточных странах – служат завидным идеалом почти для всех людей, имеющих возможность сравнивать. Однако столь же верно, что многое из того, что в 1918 году считалось в высшей степени большевистским, теперь само собой разумеется: мир настолько сплотился, что в конце Первой мировой войны этого невозможно было вообразить; колониальные народы Азии и Африки вышли на арену мировой истории; эмансипация женщин сделала большие успехи почти во всем мире; рабочие партии возглавляют правительство во многих странах – в том числе и в таких, где много партий; налоговые ставки достигли такого уровня, который еще в 1930 году счи- тался бы конфискацией. Итак, с некоторых точек зрения западное общество пролетаризировалось в такой же степени, в какой в целом оно стало среднесословным.
Но характерные заострения этих истин и тенденций (сами по себе они гораздо старше, чем партия большевиков) тоже не сбылись: пограничные столбы никоим образом не исчезли так, как это представлялось технократическому универсализму Радека и Троцкого; государственная свобода бывших колониальных народов не исключает экономической зависимости; эмансипация женщин не привела к равномерному распределению мужчин и женщин по властным позициям, и притом в социалистических государствах – меньше всего; рабочие партии пришли к мысли о том, что они могут эффективно представлять интересы рабочих лишь тогда, когда они являются лишь частью целого, но не самим целым, ибо то, что единовластная рабочая партия означает максимум господства над рабочими и массой населения, стало слишком очевидным на примере правящих коммунистических партий, и особенно КПСС.
Однако же если большевизм спустя столько лет после Первой мировой войны столь своеобразно перемешал правоту с неправотой, то контрдвижение, стремившееся сравняться с ним по воинственности и решительности, не могло быть с самого начала совершенно неправым. Так, Муссолини был абсолютно прав, когда в 1922 году сказал, что капитализм – не отжившая, а весьма перспективная система1, которой суждено развиваться еще долгие десятилетия. Адольф Гитлер совершенно справедливо повторял, что перенос советского коммунизма на германскую почву натолкнется на непреодолимое сопротивление и что его движение служит наиболее значительным симптомом этого сопротивления. До самого начала войны, а в определенных отношениях – и до ее конца, жизнь в национал-социалистской Германии по сравнению с жизнью в Советском Союзе была гораздо ближе к плюралистической системе западных демократий. Когда профессор Курт Хубер, наставник студентов
