В конце концов, дело дошло до того, что Киров воспротивился против репрессий в Ленинграде, направленных на бывших участников оппозиции. И именно с его подачи раскаявшиеся раскольники были возвращены в партию. В то же время Киров выступал и за улучшение резко обострившихся отношений между советскими писателями и другими группами творческой интеллигенции и партией. Не без его участия было принято решение и о ликвидации РАППа, и о подготовке к созыву I Всесоюзного съезда советских писателей.
Как того и опасался Сталин, в его в высшей степени жесткой политике начинали разочаровываться не только старые большевики, но и партийно-комсомольская молодежь. Что неизбежно вело к появлению кружков. До организованного выступления дело еще не дошло, а вот листовки кое-где особо рьяные молодые люди разбрасывали. Впрочем, особого значения это уже не имело, поскольку их деяния в любом случае попадали под статью «Контрреволюция». Летом 1933 года несколько молодежных групп устроили нечто шествия, и разъяренный Сталин потребовал для них высшей меры наказания.
Однако Политбюро и на этот раз отказало Сталину в столь суровой расправе, и смутьяны отделались мягкими наказаниями. И снова Киров не только не подумал поддерживать его, но и призвал применять смертную казнь только в исключительных случаях.
Тем не менее к началу 1934 года Сталин чувствовал себя весьма уверенно и снизошел до того, что вернул из сибирской ссылки не только Зиновьева и Каменева, но и такие одиозные для него личности, как Раковский и Сосновский. Впрочем, и это было сделано не столько от широты души, сколько из-за холодного расчета. Ведь именно теперь битые и перебитые Каменев и Зиновьев должны были не только публично покаяться в своих прегрешениях на съезде, но и призвать всех бывших оппозиционеров прекратить всяческое сопротивление Сталину.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
XVII съезд партии, который должен был войти в историю как «съезд победителей», открылся 26 января 1934 года, что тоже было, конечно же, не случайно. Ровно 10 лет назад Сталин дал «великую клятву» умершему вождю «свято исполнять его заветы». И как писала «Правда», «клятва Сталина была выполнена с честью». «Десятилетие после смерти Ленина, — писала газета, — было десятилетием великого труда — исторической победы ленинизма. Под руководством Сталина большевики добились того, что социализм в нашей стране победил».
Сталин выступил с большим докладом, в котором поведал о полной победе пятилетки и пожалел несчастных рабочих и крестьян в капиталистических странах, которые-де не могли даже и мечтать о той жизни, какую вели их собратья в Советском Союзе.
И в чем-чем, а в этом вождь был прав. Ни одному крестьянину в какой-нибудь Франции или Италии даже в страшном сне не могли присниться те ужасы, какие переживала в эти годы советская деревня.
Бурные овации вызвало и заявление Сталина о том, что дела в стране настолько хороши, что на съезде ему даже «бить» некого, поскольку все враги уже разгромлены. Да и как не аплодировать, если сам Каменев во всеуслышание заявил: «Я считаю того Каменева, который с 1925 по 1933 год боролся с партией и ее руководством, политическим трупом, что я хочу идти вперед, не таща за собой, по библейскому выражению, эту старую шкуру!»
Пошел на окончательную капитуляцию и Н.И. Бухарин. «Ясно, — признался он съезду, — что у «правых», к коим я принадлежал, была другая политическая линия, линия против развернутого социалистического наступления, против нового штурма на капиталистические элементы, на который наша партия шла...»
Насколько этот человек был сломлен, показывает и приведенная им цитата из «писаний нацистского философа». «Народ, — цитировал Бухарин Ницше, — должен требовать жрецов-вождей, которые проливают кровь, кровь, кровь, которые колют и режут». В Советском же Союзе, по его словам, все было совсем не так, и царившая в нем гуманная философия (!) отличалась от нацистского варварского мышления точно так же, как день отличается от ночи (и это после устроенного Сталиным голода!)
К вящему удовольствию Сталина, Николай Иванович долго продолжал свою роль в таком же духе, а в заключение сказал: «Ясно далее, что товарищ Сталин был целиком прав, когда разгромил, блестяще применяя марксистско-ленинскую диалектику, целый ряд теоретических предпосылок «правого» уклона, формулированных прежде всего мною». Конечно, все это говорилось не от души. Однако Бухарин и здесь сумел оправдать компромисс с собственной совестью... усилением фашистской опасности, перед лицом которой надо было не разъединяться, а сплачиваться... вокруг Сталина.
За свой компромисс он получил звание кандидата в члены ЦК ВКП(б) и место главного редактора газеты «Известия», где продолжил наряду с другими изданиями раздувать культ Сталина. Что же касается Каменева, то он в очередной раз поведал съезду, что считает того самого Каменева, который боролся со Сталиным, «политическим трупом», а ту самую эпоху, в которую все они жили, «эпохой Сталина».
* * *
На первый взгляд XVII съезд в какой уже раз явился демонстрацией любви и преданности своему любимому вождю. Но все это было только внешним проявлением. Что же касается истинного отношения делегатов съезда к Сталину, то здесь все было намного сложнее... Да к тому времени в партии осталось всего 10% тех коммунистов, которые вступили в нее до революции или во время Гражданской войны. И тем не менее почти три четверти делегатов съезда принадлежали именно к этим 10%. «Ненормальная обстановка, — говорилось в изданном в 1962 году учебнике по истории КПСС, — складывающаяся в партии, вызывала тревогу у части коммунистов, особенно у старых ленинских кадров.
Многие делегаты съезда, прежде всего те из них, кто был знаком с завещанием Ленина, считали, что наступило время переместить Сталина с поста генсека на другую работу». На этот раз нелегальную оппозицию Сталину составили партийные секретари обкомов и союзных республик, которые на себе испытали разрушительную силу сталинской политики. Душой этого блока стал секретарь обкома Центрально-Черноземной области И.М. Варейкис. Он неоднократно встречался со своими единомышленниками на квартирах Микояна, Петровского и Орджоникидзе и вел разговоры о том, что Сталина пора сделать премьер-министром.
Ну а партию, по общему мнению, должен был возглавить С.М. Киров. Он пользовался необычайной популярностью как в партии, так и в народе, и считался лучшим оратором. После ухода Зиновьева из Ленинградской партийной организации Киров сумел не только быстро, но и очень толково перестроить ряды партийцев и создать в их лице себе мощную поддержку.
Ревновал ли Сталин к Кирову, веселому и общительному человеку, вокруг которого всегда толпился народ? Да, конечно, ревновал, потому что не ревновать просто не мог в силу своей завистливой натуры. И то, что в 1924 году он подарил ему свою книгу «О Ленине и ленинизме» с надписью: «Моему другу и любимому брату», еще ни чем не говорило. Вряд ли он мог позабыть и то, что не поддержавший его требование смертной казни Рютину и даже не посоветовавшийся с ним Киров заявил на Политбюро: «Мы не должны этого делать!» И не сделали.
Не мог Сталин даже при всем своем желании не думать и о том, какую опасность лично для него представляла возглавляемая Кировым группа «умеренных», с которой он рано или поздно обязательно вошел бы в конфликт. И еще неизвестно, кто вышел бы из этой схватки победителем. Да и как ему с его постоянно ожесточающейся политикой практически во всех сферах экономической и духовной жизни можно было работать дальше бок о бок с людьми, которые не принимали его требований?
Как повествуют легенды, Варейкис и его сторонники встретились с Кировым и предложили ему занять место Сталина. Однако Сергей Миронович не только отказался от оказанной ему чести, но и тут же рассказал о сделанном ему предложении Сталину. (В другой интерпретации этой таинственной истории Кирова спросил об этом сам Сталин.)
Кто знает, что думал в тот момент Киров, но, судя по его в высшей степени верноподданническому выступлению на съезде, «подсиживать» Сталина он не собирался и предложил всем партийным организациям руководствоваться в своей работе «предложениями и задачами, изложенными товарищем Сталиным в его речи». Его речь много раз прерывалась «бурными аплодисментами», но многие воспринимали их не как дань Сталину, а как авансы самому Кирову.
Однако Сталин остался Сталиным и, заявив, что именно сейчас партия как никогда едина, в какой уже раз заговорил о тех ее «некоторых членах», которые почему-то считают, что бесклассовое общество появится само собой, что они могут ослабить классовую борьбу и сделать более умеренной диктатуру пролетариата. «Если бы эта путаница во взглядах и эти небольшевистские настроения овладели большинством нашей партии, — заявил он, — партия оказалась бы деморализованной и разоруженной. Вот почему нельзя говорить, что борьба не кончена и нет больше необходимости в политике наступления социализма».
