Попса, а народу нравится. И чего он к нему прицепился? Мало ли кто, как и о чем поет? Неужели и песни в нашем бедном отечестве — повод для драки?»
Он оглядывался по сторонам — нет ли где его клиента? Людское море колыхалось в фойе. Ждановича нигде не было видно. Но зато Кравченко вычислил в толпе двух фотокорреспондентов и сразу же решил по пятам следовать за ними. Они пересекли фойе, смело открыли дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен» — то же сделал и Кравченко. В лифте на пятый этаж он уже ехал с корреспондентами вместе. Двери лифта открылись. Кравченко увидел небольшой, тускло освещенный холл, коридор, забитый молодежью. Впереди еще один холл, спешно оборудованный под пресс-бар — яркие софиты, теснота, духота — яблоку негде упасть.
«Боков, Боков…» — словно ветер прошумел по толпе, все задвигались, засуетились. Замелькали фотовспышки. Кравченко попробовал протолкнуться — куда там. Только благодаря своему внушительному росту он увидел Кирилла Бокова — раскрасневшийся, взволнованный, яркий, как бабочка-махаон, казалось, не шел он — летел в плотном кольце охраны, на крыльях успеха. Улыбался, задыхался, не успевая отвечать на вопросы журналистов, кого-то щедро, сбивчиво благодарил — в общем, производил довольно приятное впечатление человека, совершившего большой труд и в конце его вознагражденного большим же счастьем.
«Каково ваше впечатление от концерта?» — кричали ему папарацци. «Просто потрясающее! Такая благодарная публика!». — «Как вам Москва?» — «Я рад петь в Москве, в этом знаменитом зале!» — «Какие у вас планы на будущее?» — «Еще не знаю, впереди второе отделение концерта, дайте дожить». — «А вот хрен у меня доживешь, сволочь! Скажи прессе, за сколько сребреников фанеру себе на этот раз купил?!»
Это было подобно разорвавшейся бомбе. Все на мгновение оторопели. Кравченко, расталкивая толпу, танком попер вперед — о, этот голосок он узнал бы из тысячи! Жданович был здесь. Он тоже отличался сообразительностью и знал, как пересечься с Боковым в самом интересном месте, чтобы закатить скандал на глазах у прессы.
— Сволочь, попса, я тебе говорил — мы еще с тобой, Кирюшка, встретимся. Ну, вот и встретились!
Жданович — это был действительно он — буквально вывалился из толпы журналистов. Даже местная охрана растерялась — как же это, узнаваемая личность, артист, питерская рок-знаменитость — что же ему при всех руки, что ли, крутить?
— Алексей Макарович! — Кравченко решил взять на себя миссию буфера. — Алексей Макарович, держите себя в рамках!
— Кирюшка, сволочь слюнявая!
— Уберите его от меня! — крикнул Боков. И так этот крик его — злобный и одновременно затравленно-заячий, жалкий — был не похож на прежние его шумно-восторженные восклицания, что в толпе журналистов послышались смешки.
— Боишься меня, сволочь, правильно боишься! — хрипло орал Жданович. — Я тебя в Питере живым, не покалеченным отпустил, сжалился над тобой, уродом, а ты здесь снова за свое — воздух портишь, песенки поешь, мелодии воруешь!
— Сам воруешь — хулиган, пьяница! Охрана, да что же вы смотрите — выбросите эту пьяную морду отсюда!
— Это кого выбросить? Меня? Алексея Ждановича — выбросить? Да за такие слова я тебя, сволочь… Убью!
Охрана сомкнула вокруг Кирилла Бокова плотное кольцо. Но ни эта мера, ни какая-то другая со стороны противника не остановила бы распаленного гневом Ждановича. Наклонив голову, изрыгая проклятия, он ринулся вперед, как бык на матадора и.., буквально взмыл в воздух на полметра. Кравченко, обхватив его сзади, поднатужился, приподнял и.., вскинул это брыкающееся, орущее, вырывающееся и довольно-таки тяжелое тело себе на плечо. Голова Ждановича свесилась. Каблуком ботинка он здорово въехал Кравченко «ниже талии», кулаком выбил у не успевшего увернуться журналиста камеру.
— Вот так, господа газетчики. — Кравченко одной рукой придерживал извивающееся тело клиента, другой вытирал взмокший лоб. — Алексей Макарович, ша! Я сказал! Все равно я вас не выпущу. Вот так. А ты камеру убери — не лезь. Тысяча извинений, пардон, где тут выход? Провожать нас нет необходимости. Мы уж сами… Тысяча извинений.
Не обращая ни на что и ни на кого внимания, он потащил Ждановича к лифту. Журналисты валом повалили за ними. Сунулись было, однако в лифт Кравченко не пустил никого.
— Да поставь ты меня на ноги, дьявол! — прохрипел Жданович, когда двери закрылись. — У меня кровь в голову ударит!
— Моча, моча, а не кровь вам в голову ударяет, уважаемый. — Кравченко, тяжело дыша, опустил Ждановича на пол лифта. — Килограммов восемьдесят в вас точно есть — можете даже не взвешиваться…
— И ты тоже сволочь порядочная. — Ждановича шатало. — Предатель, охранничек…
— Ради вас же стараюсь.
— Да пошел ты от меня!
Двери лифта открылись. Кравченко думал, что они уже внизу, в фойе. Но это был еще какой-то холл — полутемный. И в холле этом, оказывается, их уже ждали.
Кравченко понял лишь то, что это снова охрана Бокова. Та самая охрана, которая на глазах прессы вела себя весьма сдержанно и корректно. О, здесь, в пустом темном холле, отношение уже было совершенно иным. Кравченко попытался запихнуть клиента в лифт — пусть катится, пока мы — профи — поставим все точки над "i" между собой. Но лифт застопорился.
Охранников было шестеро. Первому, самому решительному, Кравченко въехал кулаком под дых. Нападение — лучшая защита. Двоих отшвырнул, как котят. Но сокрушительный удар в грудь отбросил его самого к стене. Он поднялся — это последнее дело, когда на твоей спине пляшут, как на танцполе. Ринулся в бой, собираясь показать им кузькину мать, еще успел крикнуть: «Макарыч, вали отсюда, я тут сам с ними…» Удар пришелся сзади по голове — видимо, резиновой дубинкой.
Очнулся Кравченко уже в такси. За окнами мелькали огни. Этакая сплошная оранжевая карусель, головокружение…
Клиент был тут, сидел рядом, поддерживал своего побитого охранника — заботливо и осторожно.
— Куда мы, Макарыч? — интимно шепнул Кравченко. Все плыло, плыло, кружилось…
— В Склиф, — Жданович вытер кровь с его разбитого носа. — Дурья башка ты, пацан…
В приемном покое Института Склифосовского Кравченко немного оклемался. Жданович сдал его с рук на руки врачам. Те сразу направили на рентген. До рентгеновского кабинета Жданович провожал его как маленького. Спросил телефон — «Кому позвонить, чтоб сюда приехали? Напарнику твоему?» Кравченко хотел сказать — жене, но прикусил язык. Еще Кати здесь ночью в Склифе не хватало! Дал телефон Мещерского.
— У вас два ребра сломаны, дорогой товарищ, — жизнерадостно сообщил рентгенолог. — Сейчас снова в приемный, ссадины обработаем…
Спустя час Кравченко на нетвердых еще ногах вышел в коридор приемного покоя. На банкетке у смотровой уже дежурил примчавшийся в
