«О каком „вот и все“, о каком „конце“ может идти речь? Еще не случилось. Еще не факт. Пока человек жив, пока есть у него завтра, до тех пор есть надежда, право и долг надеяться, драться за надежду, за уверенность и осуществление. Страшна только смерть».
Смерть — страшна. Конечно. Но я приручала себя к мысли о ней.
Когда после длительного перерыва меня вызвали опять, оказалось, что произошла смена руководства. За столом сидел новый начальник. После первых же фраз стало ясно, что прежний был лояльней.
Среди многих цветных папок он отыскал мою объемистую, синюю, начал ее перелистывать, реагируя кивком головы на чьи-то неизвестные мне умозаключения.
Пережидая затянувшееся молчание, я смотрела на руки этого человека. Такими широченными и тяжеловесными выглядели его ржавые ногти на последних фалангах пальцев, что, казалось, каждый из них увенчан отдельной головой. Социальная сущность явственно была прописана во всем его облике. Представить историю «восхождения» этого человека не составляло труда. В тридцать седьмом году ходили осанистые, брезгливые энкаведешники с собаками, в зеленоватых габардиновых пальто. Тех сменили эдакие.
Разговор сразу принял неожиданный и крайне тяжелый поворот:
— Бахарев — это муж, значит?
— Нет.
— Ну сын-то от него?
— От него.
— Значит, муж. Как же это он с вами так поступил?
— Поступил.
— А что так скупо? Худо без сына? Ничего. Сына мы вам — в два счета… Отыщем… Ну, так как собираетесь жить, Петкевич?
— Я живу. Работаю.
— Ясно. Возились с вами долго. Времени потратили много. Будете нам помогать?
— Уже сказала: не буду.
— Хорошо себя проявите — пошлем учиться. Вы английский язык изучали? Поможем и в этом. И работа будет интересной, и жить станете иначе. В настоящую жизнь включитесь.
— Нет! Об этом больше говорить не будем. Я ясно сказала: не буду…
Меня еще один раз отпустили «на срок, подумать». На следующий раз, потеряв терпение, распоясавшийся новый начальник стал кричать:
— А нам легко? Вы что думаете, я сюда сам пришел? Больше ничего не умею? Меня партия призвала на этот пост. Сказала: ты здесь нужнее! Вот почему я здесь!
Он расхаживал по кабинету — «цельнокроеный», убежденный в своих правах и правоте.
— Сложа руки сидеть, понятно, проще!
— Я работаю!
— Слыхал. Одной вашей службы мало. Сегодня мир сложнее. За каждым кустом враг. Только и ждет нашей промашки. Это кому-то предотвращать надо?
Весь мир, в его представлении, находился в кулачном бою. Все дрались, кубарем катались, вцепившись друг другу в глотку. Он это понимал. Я — нет. Он свой долг выполнял, выкладывался до конца, был гражданином своей страны, а некоторые «безмозглые баронессы» били баклуши, занимались одной «брехней». С неприкрытой ненавистью глядя на меня, он наступал опять:
— Еще раз обращаюсь к вашей совести. Ну? Есть она у вас? Ну?
— Ведь я же сидела, в конце концов, Господи!
— Это нам и надо. Меньше подозрений будет, — обрадовался он вдруг. — О ваших, о таких нам более всего знать необходимо.
— Нет! Не могу! Еще раз говорю: не буду!
— Затвердила: не буду! — внезапно перешел он на «ты». — Ты мне в дочки годишься. Понимаешь ли, кому говоришь «нет»? Ты самому Сталину это говоришь. Вот он стоит на Красной площади, на трибуне, как в войну, обращается к народу: помогите, надо! А ты ему: «Не могу!» Что же получится, если ему все так отвечать станут? Тебе жизнь предлагают. Вместе со всеми быть предлагают. А ты? Твое дело — оправдать доверие, которое тебе оказывают. Тебе сына найти обещают. Ты человек вообще или нет?
Я была не человек. Исчадие боли. И он, в конце концов, не смел говорить со мной, как с детдомовским подростком. Не смел обещать, что за доносительство мне выдаст адрес сына. Но он не унимался, жал и жал:
— Ей говорят: сына найдем, а она… Я не могла этого выдержать. Я его ненавидела! И я сорвалась. Я закричала:
— Не смейте! Не надо!
Что-то выкрикнув в ответ, начальник с силой хлопнул дверью и вышел, оставив меня одну в кабинете.
Постепенно успокоившись, я подумала: это не может быть просто вербовкой. Я им понадобилась, чтобы пробиться к кому-то конкретному именно через меня. Но какое мне до этого дело, «господа нелюди»?
Открытой на столе лежала папка — «собрание сочинений» доносов многих авторов на меня. Как и при аресте, меня выморачивали одиночеством. За спиной в уголья разваливались поленья, догоравшие в «голландке». На оконные стекла давил налетающий ветер. Домов через пятнадцать отсюда находилась моя комната. Лечь бы в постель и проснуться в другом веке, лучше — в прошлом…
От неожиданного дробного стука в окно вздрогнула. Встав и открыв дверь, крикнула:
— Здесь кого-то зовут!
Вернувшийся в кабинет начальник открыл форточку:
— Кто там?
— Я, сынок, уборщица со школы, — раздался оттуда масляный женский голос. — Там счас к учительше заключенный хахаль пришел. В классе они. Без света сидять. Третья дверь справа по коридору. Если сразу кого своих пошлете, так словите их на месте.
— Хорошо, мать. Спасибо, мать.
…Вот как мастерится подноготная этой жизни. Сознательные представители населения в ролях «матерей» и госчиновники — «сынки». «Пошлете! Словите!» Основы безбедного существования общества. Вот они!
— Ну? — кратко спросил начальник.
— Бесполезно.
— И я так думаю.
Он нажал на звонок под крышкой стола. Как во фрунзенской внутренней тюрьме, тут же вошел дежурный:
— Идем.
Это — мне? Ноги плохо слушались. Звенело в ушах. Открыли дверь в небольшой закуток. Закрыли. Теперь и вправду — все!
Села на лавку. Потом легла. Хотелось забыться, ничего не чувствовать. Как долго все это обматывало мутью, кружило. Через это прошли все: Семен, Илья, Тамара Цулукидзе, Симон, Мира, Алексей. У них так же заваливалось сердце… так же не было никого вокруг. От меня самой ничего не зависело.
— Так куда ее? — слышалось из-за двери. Про меня?
— В путевом листе написано.
— Конвой вызывать?
— Давай, — юрко сновал челнок из слов между дежурным и кем-то еще.
Затем все стихло. На ручных часиках стрелки показывали пять часов утра, когда загремели ключи.
— Выходи.
— Куда?
Указали на кабинет.
— Ну что? Будем кончать. Соглашаетесь с нами сотрудничать?
«Он, что же, сидел здесь всю ночь, этот нелобастый, рукастый начальник? Или выспался дома и пришел опять?»
— Нет! Делайте, что задумали. Я все сказала.
— Идите. Вызову еще.
Не доверяя этому «идите», шла к двери, спиной ожидая чего угодно.
