Интересно, что лучше?..
Зато теперь ему будет, что рассказать Сергию.
И всем остальным тоже.
Ха-ха.
Что бы сделал сейчас королевич Елисей?
А Волк?
Иванушка безнадежно вздохнул.
Он готов был спорить с кем угодно и на что угодно, хоть на свое спасение из этого безумного города, что такой ерунды с отроком Сергием-то уж никогда и ни при каких обстоятельствах бы не приключилось.
Он не заблудился бы на постоянно меняющихся улицах просто потому, что он не вышел бы из дома джина.
А не вышел бы из дома джина он потому, что он туда просто бы и не попал.
Он никогда бы не согласился поменяться местами с Шарадом, он не поддался бы на сентиментальную историю о безответной любви, он не свалился бы от лихорадки просто потому, что с ним не могло это произойти по определению!
Только с недотепой и растяпой Иваном, царевичем Лукоморским…
Как хорошо быть отроком Сергием!..
И как ужасно — Иваном-дураком…
Сколько раз называл он меня так… И, наверное, в этом есть изрядная доля истины…
И даже, ох, боюсь, не доля…
Удрученный царевич снова расстроено вздохнул, и на этот раз ему показалось, что весь город горестно охнул, содрогнувшись всеми своими фантастическими переулками, домами и парками, сочувствуя ему.
Впрочем, виновато оглядевшись, Иванушка убедился, что все вокруг осталось, как было — то есть, как не было — еще три минуты назад.
Какая блажь…
Да и жалобами беде не поможешь.
Уж Волк-то ни за что не стал бы посреди незнакомого города жаловаться перекресткам на превратности судьбы.
И Иван, сердитым взмахом головы отогнав праздные мысли, решил вернуться к стеле, которую он минуту назад видел на площади в квартале отсюда, и под ней все обдумать.
С чего он взял, что под стелами лучше думается, или что он найдет ее на той же площади, когда вернется, или что эта площадь вообще окажется на том же самом месте, что и была минуту назад, он объяснить вряд ли смог бы.
Но его никто и не спрашивал.
С чувством глубокого удовлетворения обнаружил царевич, что ни площади, ни стелы на старом месте уже нет, но зато за его спиной появился сквер с нефритовым фонтаном и глыбами грубо ограненного горного хрусталя вокруг него — наверное, специально для сидения.
Он быстрым шагом, почти бегом подошел к фонтану, пока тот не передумал, и, игнорируя хрустальные банкетки, торопливо бухнулся прямо на бортик — пойди теперь, и исчезни вместе со мной, мрачно подумал он и ухватился покрепче за край.
Но зловредный фонтан исчезать не торопился.
Он старательно делал вид, что ничего более стабильного во всей этой стране, да и в десятке соседних, нет и быть не может, и что просиди Иван-царевич тут хоть до старости — его полупрозрачная изумрудная чаша с места не сдвинется ни на миллиметр.
Но Иванушка был настроен на продолжительную осаду.
Он уже привык к тому, что не то, что дома — целые улицы и кварталы, дождавшись, пока он отвернется на мгновение, исчезают или меняются местами с другими частями городской географии, играя, похоже, в какие-то безумные архитектурные прятки или догонялки друг с другом.
Он не удивился бы, если бы вдруг оказался на карнизе последнего этажа какого-нибудь легкомысленного здания, или на спине каменной химеры на крыше полупрозрачного дворца, как раз собирающегося слетать на пару часиков в соседний город навестить знакомых.
Но он никак не мог свыкнуться с тем, что сквер вокруг него и фонтан под ним остаются неизменными.
Такое постоянство требовало изучения, чувствовал царевич.
Держась на всякий случай одной рукой за бортик, он обошел фонтан кругом.
Центральная фигура, обратил он теперь внимание, была похожа не то на распустившийся цветок, не то на извержение вулкана, не то на осьминога со сковородкой на голове, танцующего брейк-данс. И, совсем рядом с тем местом, где он просидел битых полчаса, и где спускался к воде листик, или вытекала лава, или проступал клюв — в зависимости от направления работы воображения наблюдателя — Иванушка вдруг заметил какую-то надпись. Он начиналась почти над самой водой и уходила столбиком причудливо переплетавшихся символов вниз, в блистающую зеленоватую глубину чаши.
Он попытался ее разобрать, но значки были довольно мелкими, а бликующая под солнцем вода почти полностью скрывала даже сам факт наличия каких-то знаков, и поэтому, прочитав первые несколько слов — "Радость воды ощути перед" — он встал на бортик коленями, на всякий случай крепко ухватился за край руками и наклонился чуть вперед, желая узнать, перед чем же все-таки надо было ощутить радость воды предполагаемому читателю.
Но пальцы его соскользнули с мокрого камня, он покачнулся, окончательно растеряв остатки равновесия, и неуклюже, боком, полетел в воду.
Мир завертелся у него перед глазами, громадная прозрачная волна накрыла его, и он увидел звезды.
Чьи-то руки подхватили Иванушку, приподняли его и потащили в неизвестном направлении.
Он попытался открыть глаза, но то ли ресницы слиплись от воды, то ли веки свело от отчаянного зажмуривания, но это ему не удалось.
Он хотел остановить своих переносчиков, спросить, кто они, где он и что с ним произошло, но язык не слушался его, а мысли, хоть и подмокшие и отяжелевшие, все же умудрялись разбегаться в разные стороны как ошпаренные тараканы каждый раз, как он пытался собрать их воедино для составления простейшего вопросительного предложения.
Он подумал о том, чтобы постараться высвободиться, но сконфуженный и дезориентированный организм, так до сих пор и не понявший, тонул он только что, летал или был пропущен через соковыжималку, решительно отсоветовал ему это делать, сославшись на головокружение, тошноту, сердцебиение и прочее тотальное ухудшение самочувствия на грани с полным его отсутствием. Одним словом, бедный Иванушка испытывал на себе сейчас явление никому из его современников не знакомое — глубокий шок человека, еще несколько минут назад не подозревавшего, что слово "мир" имеет множественное число.
И тогда он расслабился и стал ждать, когда же его доставят туда, куда его собираются доставить, приведут в чувство, накормят-напоят (при одной мысли о еде желудок его энергично потер стенку о стенку) и начнут расспрашивать. Тогда уж и он своего не упустит…
— Эй, вы, голодранцы, куда это вы его несете?
Надменный, слегка гнусавый голос прервал блаженное Иваново полузабытье.
Несущие его остановились.
— Это наш брат. Он опять напился. Мы его несем домой, к матери — пусть проспится.
Брат?!.. Кто — брат? Какой брат? Голос отвечавшего не был похож на голоса ни Дмитрия, ни Василия. А о существовании других братьев ему до сих пор известно не было…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
