Савватий обмакнул перо в чернила и продолжил летописание:
«…А в апреле месяце пятого числа разбил на озере Чудском князь Александр Ярославич сильные полки немецкие, и побил он намертво четыре сотни псов-рыцарей одних, да датских и варяжских наёмных рыцарей до сотни. А полста рыцарей попали в полон, а что чуди полегло и другого подлого немецкого народу, то без счёту…»
Савватий обмакнул перо ещё раз и призадумался. Да, Алексанр Ярославич оказался герой хоть куда. Надо же, в его-то годы… Шведов отбил, получив тем прозвище Невский. Литовцев окоротил весьма жёстко, так что до сих пор зубы шатаются. Однако Орден, это вам не литовцы и даже не шведы…
Александр Ярославич действовал молниеносно. Сразу выступил на Копорье, взял его штурмом и перебил большую часть гарнизона. Часть рыцарей и наёмников из местного населения была взята в плен, а изменники из числа чуди перевешаны.
Второй удар пришёлся на Псков. Орден не успел быстро собрать подкрепления и выслать к осаждённым. Псков был взят приступом, стремительно и страшно, весь гарнизон перебит, а орденские наместники в оковах отправлены в Новгород.
Савватий усмехнулся. Вот самое бы время тогда смириться ордену, в молитвах и постах загладить прегрешения свои. Однако спесь рыцарская возобладала. Андреас фон Вельтен, магистр ордена, собрал в Юрьеве, который немцы именовали как Дерпт, всё что можно с завоёванных чухонских земель и выступил в поход, имея двенадцать тысяч войска, из которых две трети были подневольные кнехты из чудинов да чухны, с короткими мечами, больше похожими на кухонные ножи, и топорами. Немецкие кнехты-наёмники тоже имелись, однако известно ведь — этот сброд храбро дерётся только со слабым противником, когда победа неизбежна.
У Александра было значительно больше сил, чем у магистра фон Вельтена, однако рисковать он н стал — послал за подмогой к отцу своему и выступил в поход, дождавшись подхода низовых полков под командой брата Андрея Ярославича.
Савватий хмыкнул. Если бы фон Вельтен тогда отвёл войска в Дерпт, вряд ли Александру удалось бы достать его за каменными стенами. Однако немцы на то и немцы, привыкли переть «свиньёй»…
Ирина Львовна коротко мяукнула, намекая Савватию, что сидение с открытым ртом не является основной обязанностью летописца и что неплохо бы уже ему хоть малость поработать, пока не высохли чернила не только на пере, но и в самой чернильнице.
— Да ладно, ладно!
Летописец вновь обмакнул перо в чернильницу и начал выводить:
«…А сверх того лёд проломился под бегущими немцами, и многие из них потонули бесследно…»
— Савватий, ты тут? — в библиотеку вошла княгиня Мария, неся в руке вложенные друг в друга свитки, пергаментные и бумажные.
— Конечно, матушка, — улыбнулся книжник. — Где же мне ещё быть?
— Вот эти свитки перепишешь, отослать по указанным местам. А это вот для голубиной почты.
— Слушаю, матушка, — чуть поклнился Савватий. — Сегодня же сделано будет.
Мария подошла к окну, глубоко вдохнула пряный апрельский воздух.
— Надо же, весна… И эту зиму пережили мы. Сколько ещё зим таких переживём?
* * *
Нефритовые драконы щерили свои пасти, и в оскале их Елю Чу Цаю чудилось злорадство. Разумеется, это иллюзия. Этим каменным драконам всё равно, что будет с китайским советником, как, впрочем, и всем драконам вообще.
Китаец вздохнул, тряхнул головой. Не стоит отвлекаться на подобные праздные размышления. Нужно думать о важном. Думать всегда, а сегодня особенно.
Как всё славно было задумано! Закон Ясы суров. Выборы нового Повелителя должны проходить при участии всех джихангиров, и никакая причина неявки на Великий курултай не может служить оправданием. Кроме, разумеется, смерти. Кто пренебрегает заветами великого Чингис-хана, пусть пеняет на себя.
Неявка Бату-хана после третьего приглашения лишала его звания джихангира. После лишения звания джихангира выборы можно было проводить, не принимая во внимание пожелания Бату, как будто он умер. Сколько сил, сколько золота и серебра ушло у мудрого Елю Чу Цая на то, чтобы подготовить нужное решение Курултая. И вдруг…
Китаец снова тяжко вздохнул. Да, смерть Джагатая, последнего сына Чингис-хана, смешала все планы. Отныне Бату-хан являлся акой [ «ака» — «старший брат». Прим. авт.] в роду Борджигин, главой всего рода Чингис-хана. Теперь любое решение Великого курултая будет незаконным без согласия Бату.
О, как ненавидел Елю Чу Цай этого выскочку, наглого мальчишку! Это благодаря ему ещё совсем недавно всесильный советник самого Угедэя вынужден сейчас торчать здесь, ожидая, когда славные потомки Чингис-хана разберутся меж собой. Ему, чужаку, там не место… Да разве разберутся эти тупоголовые псы без него, Елю Чу Цая!
Почувствовав прилив ненависти, китаец вновь постарался погасить эмоции. Да, нужно брать пример с этих вот драконов. Холодное и твёрдое бесстрастие, холодный и твёрдый ум…
— Скажи, любезнейший, когда джихангиры соизволят принять меня? — почтительно, но твёрдо спросил он начальника дворцовой стражи. — Если совещание будет продолжаться до вечера, то, возможно, мне следует заняться иными делами? Время дорого…
Здоровенный монгол, в чью рожу вряд ли можно было промахнуться из лука даже с тридцати шагов в темноте, улыбнулся, как показалось китайцу, пряча за почтительностью насмешку.
— Хорошо, я спрошу, почтенный.
Начальник стражи исчез за золотыми шёлковыми занавесями, расшитыми изображениями всё тех же драконов, а Елю Чу Цай застыл, превратившись в изваяние, наподобие нефритовых драконов… тьфу, дались ему эти драконы!
Монгол возник из-за занавесей вновь, и рожа его на сей раз ухмылялась откровенно нагло.
— Великий Менгу-хан велел сообщить почтенному Елю Чу Цаю, что он может отдыхать. Когда в нём возникнет нужда, его вызовут.
— Благодарю, — поклонился китаец. — Я так и сделаю.
Он повернулся и пошёл прочь, глядя перед собой твёрдо и невозмутимо, хотя всё внутри кипело. Ну ясно, чего ещё ждать от Менгу, закадычного дружка Бату-хана. Такой же мерзавец… Ну ладно… Нет, так не пойдёт. Надо успокоиться и думать, думать…
— Говори! Коназ Магаил тебе давал оружие, серебро, да?
Шипел огонь в горне. Палач, здоровенный бритоголовый хорезмиец, перебирал свои инструменты, позвякивая железом. Писец, маленький худой китаец, сидел в углу, приготовив кисточку и тушь. На лавке восседали двое — Бурундай и Берке, брат Бату-хана. А прямо перед ними на дыбе висел обнажённый мужчина, растянутый за ноги и за руки. Человек поднял голову, и стало видно его почерневшее лицо.
