VIII, 5 — Что было для него измлада… — Измлада (церковносл.) смолоду. Употребление слова «измлада», возможного лишь в высоком стиле, придает строфе иронический оттенок.
9-14 — …наука страсти нежной,
Которую воспел Назон…
Овидий Назон — римский поэт (43 г. до н. э. — 16 г. н. э.), автор «Метаморфоз» и элегий. Был сослан императором Августом в город Томи в устье Дуная. В кишиневский период П неоднократно проводит параллели между своей судьбой и судьбой Овидия. «Наука страсти нежной» — непристойная дидактическая поэма Овидия «Наука любви» (Ars amatoria). Упоминание «Науки любви» резко снижает характер любовных увлечений Онегина. Это особенно ощущалось в черновых вариантах первой главы с их упоминаниями «б<есст>ыдных наслаждений» (VI, 243):
Любви нас не природа учитА первый пакостный роман…(VI, 226).
Ссылка на Овидия как создателя «любовной науки» традиционна в «щегольском наречии». А. В. Храповицкий в предисловии к «Любовному лексикону» писал: «Всякому же известно, что Овидий, гражданин древнего Рима, приметив любовные хитрости, сочинил книгу о любовном искусстве. Итак тогда еще любовь сделалась наукою» (Любовный лексикон. Пер. с франц. Изд. 2-е. М., 1779, с. 3).
IX — В печатном тексте строфа опущена и заменена тремя строчками точек. В беловом автографе:
Нас пыл сердечный рано мучит.Очаровательный обман,Любви нас не природа учитА Сталь или Шатобриан.Мы алчем жизнь узнать заране,Мы узнаем ее в романеМы все узнали, между темНе насладились мы ни чемПрироды глас предупреждаяМы только счастию вредимИ поздно, поздно вслед за нимЛетит горячность молодаяОнегин это испыталЗа то как женщин он узнал(VI. 546).
Пропуски строф становятся у П в дальнейшем композиционным приемом, создавая многоплановость художественного пространства текста (см.: Гофман М. Л. Пропущенные строфы «Евгения Онегина». — Пушкин и его современники, вып. XXXIII–XXXV. Пб., 1922, с. 1 — 328; Тынянов Ю. Н. О композиции «Евгения Онегина». — В кн.: Тынянов Ю. Н. Поэтика, история литературы, кино. М., 1977).
XII, 2 — Сердца кокеток записных! — Записной зд.: «завзятый, отъявленный, общепризнанный» (Словарь языка Пушкина, II, 84). «Кокетка записная» — выражение, имевшее почти терминологическое значение, ср. в стихотворении Баратынского «Моя жизнь» (1818–1819?):
Люблю с красоткой записнойНа ложе неги и забвеньяПо воле шалости младойРазнообразить наслажденья(Баратынский, I, 266).
Стихотворение это впервые опубликовано в 1936 г., однако автограф его находился в альбоме лицеиста Яковлева. Альбом этот был в руках П, который вписал в него свое стихотворение «Я люблю вечерний пир…». Выражение это у П означает женщин полусвета (понятие «хорошего тона» исключало возможность откровенного кокетства для женщины «света»: «Кокетства в ней ни капли нет Его не терпит высший свет» — VIII, XXXI, 7–8), соединявших свободу обращения с большей, чем у светских дам, живостью разговоров, непринужденной веселостью и смелостью в любовных увлечениях. Автор EO различал оттенки обращения «тонкой вежливости знати» и «[ветрености] милых шлюх» (VI, 351). Ср. параллельный фразеологизм «франты записные» (VII, LI, 9), видимо, образовавшийся под влиянием первого.
XII, 10 — Фобласа давний ученик… — Фоблас — герой романа Луве-де-Кувре (1760–1797) «Похождения кавалера Фобласа». Нарицательное имя женского соблазнителя. Об отношении П к Луве-де-Кувре см.: Вольперт Л. И. «Фоблас» Луве де Кувре в творчестве Пушкина. — В кн.: Проблемы пушкиноведения. Л., 1975, с. 87–119.
XIII–XIV — П опустил эти две строфы, заменив их тремя строками точек. В черновом автографе значится:
XIIIКак он умел вдовы смиреннойПривлечь благочестивый взорИ с нею скромный и смятенныйНачать краснея <разговор>Пленять неопытностью нежнойи верностью надежной[Любви] которой [в мире] нетИ пылкостью невинных летКак он умел с любою дамойО платонизме рассуждать[И в куклы с дурочкой играть]И вдруг нежданой эпиграмойЕе смутить и наконецСорвать торжественный венец.
XIVТак резвый баловень служанкиАнбара страж усатый котЗа мышью крадется с лежанкиПротянется, идет, идетПолузажмурясь, [подступает]Свернется в ком хвостом играетРасширит когти хитрых лапИ вдруг бедняжку цап-царапТак хищный волк томясь от гладаВыходит из глуши лесовИ рыщет близ беспечных псовВокруг неопытного стадаВсе спит — и вдруг свирепый ворЯгненка мчит в дремучий бор(VI, 224–226)
Образ кота как изображение хитрого волокиты находит близкое соответствие в «Орлеанской девственнице» Вольтера:
Осведомленнее был наш Монроз.Он очень ловко расспросил прислугу.Где спит Агнесса, где ее покой,Все осторожным взглядом замечая,Как кошка, что идет, подстерегаяЗастенчивую мышку, чуть ступаяНеслышною походкой воровской,Глазами блещет, коготки готовитИ, жертву увидав, мгновенно ловит…(Вольтер. Орлеанская девственница.Пер. под ред. М. Л. Лозинского.М., 1971, с. 156).
Эпизод этот, выпав из EO, попал в «Графа Нулина». О том, что поэма Вольтера была в поле зрения П в момент его работы над первой главой, свидетельствует не только этот отрывок. Заметные переклички имеются между предисловием к первой главе EO и предисловием отца Апулея Ризория Бенедиктинца, под маской которого Вольтер издал свое предисловие к поэме. Перекликается не только образ условного издателя — лица постороннего по отношению к автору поэмы, но и более конкретные детали — ироническое утверждение: «Особенно нас утешает, что в нашей «Девственнице» найдется гораздо меньше дерзостей и вольностей, чем у всех великих итальянцев, писавших в этом роде» (там же, с. 30) и: «…да будет нам позволено обратить внимание поч<теннейшей> пуб<лики> и гг. журн<алистов> на достоинство, еще новое в сатирическом писателе: наблюдение строгой благопристойности в шуточном описании нравов. Ювенал, Петрон, Вольтер и Байрон — далеко не редко не сохранили должного уважения к читателям и к прекрасному полу» (VI, 528). В предисловии и примечаниях Вольтер именует себя «скромным автором» (там же, с. 32 и 243). П так же именовал себя в примечании (VI, 193).
Пропуск двух строф в окончательном тексте отмечал границу между частью, посвященной характеристике героя (строфы I–XII), и описанием его дня (XV–XXXVI). Характер Онегина в том виде, в каком он рисуется в первых двенадцати строфах, отмечен противоречием между чертами, позволяющими включить его в круг молодежи, испытавшей воздействие Союза Благоденствия, и свойствами, полностью несовместимыми с такой характеристикой. Онегин то приближается к идеалу «умного человека», то сливается с полярно противоположным ему типом «светского молодого человека». Колебание в этом типологическом поле создавало возможность переключения тона повествования то в сатирический, то в иронический, то в лирический план.
Выделение истории дня светского франта как особой сатирической темы (ср. сатирическое послание Я. Н. Толстого «К петербургскому жителю». — В сб.: Мое праздное время. СПб., 1821; параллели между стихотворением Я. Н. Толстого — приятеля П по «Зеленой лампе» — и строфами, посвященными дню Онегина, дают картину убедительных соответствий, см.: Бродский, с. 85–86) вполне закономерно в контексте общественных настроений 1820-х гг. Жизнь петербургского франта подчинялась общему закону дворянской культуры — стремлению к ритуализации быта, почти полностью исключавшей возможность индивидуального распорядка дня. В этом смысле жизнь франта приближалась к таким, казалось бы, далеким от нее и строго организованным формам, как быт офицера или течение «работ» в масонской ложе. Во всех этих случаях последовательность моментов (дня или заседания) строго устанавливалась и не подлежала индивидуальным вариациям. Поколение декабристов, выдвинув требования для человека активно формировать свое поведение и лично отвечать за поступки, резко воспротивилось ритуализации быта. «Деятельной праздности» светского ритуала противопоставлялось свободное уединение, кабинетная работа мысли. И парад, и масонская ложа стали восприниматься как тягостные и бессодержательные обряды. Мишенью сатирических стрел делается механическое однообразие раз навсегда заведенного светского ритуала, тема «потери времени».
