Мы вошли в большую комнату, где было расположено коек 30, чистенько и аккуратно застланных, и на них сидели или лежали разного чина и положения добровольцы, своею охотою пошедшие навстречу смерти и страшных мучений за свою гибнущую Родину. Начальник орудия (1–го) капитан Глотов [294] был самым старшим; пара поручиков, человек пять подпоручиков, более 10 «прапоров», а остальные — «вольноперы» и кадеты. Тринадцатилетний кадет Борис Александров [295] был потом моим лучшим другом.
Все нас очень приветливо встретили (как и принято всегда в семье артиллеристов) и очень любезно помогли устроиться на новом месте. Мы двое влились крепко в нашу новую семью!..
После обеда капитан Глотов повел нас — новичков — в конюшни, куда от казарм вела тропка через большую поляну, где два раза по утрам мы обнаруживали двух неизвестных расстрелянных. В конюшнях капитан Глотов назначил нам обоим по паре коней, седла и амуницию упряжки и сразу же назначил нас в ночное дневальство у лошадей.
Я с большой радостью получил свою пару коней. Я знаю и очень люблю с детства здоровых и крепких меринов, которых я окрестил «паровозами». Я сразу же вошел с ними в очень дружеские отношения, так как догадался захватить из казармы хлеба и сахара для них. Но вид и состояние коней были прямо ужасающие!.. Поручик Семенюк (небольшой помещик на юге) тоже любил коней, и мы оба все свободное время проводили в конюшне, мыли, скребли и чистили наших любимцев. И через пару дней нужно было видеть всю любовь и привязанность ко мне моих «паровозов»!
Одной ночью были «добыты» и пушки для нас! Командир батареи решил устроить конное учение всей батарее, и… получился полный «анекдот», если не хуже! Все ездовые сплошь оказались «господа офицеры». Привели коней на батарею, кое‑как запрягли. По команде командира батареи сели на коней и тронулись. Надо было выехать через большие ворота в узкий переулок, повернуть направо и выехать уже в поле. И… из всех 8 запряжек (4 орудийных и 4 ящичных) ни одна не проехала в ворота благополучно, не зацепившись за столбы, и только наши номера спасали из этого грустного положения. В поле же командир быстро заметил, что у господ офицеров все заезды, подъезды, построения и прочие замысловатые движения батареи в конном строю здорово хромают, и последовала небывалая еще в артиллерии команда:
— Господа офицеры! Бросьте свободно поводья: ваши кони лучше вас знают и исполняют команды!..
И верно, к нашему стыду и удивлению, кони правильно держали интервалы и дистанции…
Прошло несколько казарменных дней в почти беспрерывных дневальствах на конюшне, где я усиленно скоблил своих «паровозов» и приводил их в настоящих красавцев. Четыре кадета, местные жители, уговорили меня, как обязательного пятого, идти в отпуск в город. Город Ростов поразил меня своей ненормальной жизнью. На главной улице, Садовой, полно фланирующей публики, среди которой масса строевого офицерства всех родов оружия и гвардии, в парадных формах и при саблях, но… без отличительных для добровольцев национальных шевронов на рукавах!.. На нас — добровольцев — как публика, так и «господа офицеры» не обращали никакого внимания, как бы нас здесь и не было! Но некоторые из них останавливали нас и требовали отдания чести! Получив же в ответ что‑либо не очень вразумительное, быстро отскакивали и исчезали в толпе… Заметно было, что город жил в каком‑то душевном напряжении, как перед катастрофой, и к нашему добровольчеству был совсем чужд и даже враждебен. А по слухам, черные тучи уже заволакивали город, как и всю Донскую область!
И вдруг радостная команда: «В поход! На вокзал, на погрузку!» В одно мгновение все пришло в движение, и батарея была готова в рекордное время!
С радостью распрощались с казармами, с гордым видом прошли Садовую, спустились на вокзал и стали грузиться в эшелон. Пришло свыше приказание: «Сделать себе из пушек бронепоезд!» Почти все мы забегали по вокзалу и по всем мастерским в поисках подходящего материала. Нашли какие‑то чугунные плиты и мешки с песком. Наши «специалисты» одобрили! Одни стали таскать это к нашим платформам, а другие — «строить бронепоезд». В несколько часов «грозный бронепоезд» был готов, и мы выехали на позицию. Позиция была против города Батайска, который захватили уже красные отряды матросни и латышей. С нашим «бронепоездом» как‑то нечаянно укатил и я.
Силы защиты города Ростова (под командой генерала Маркова, поразившего все наше добровольчество тем, что, будучи штабным и профессором, он оказался исключительно боевым, безумно храбрым и на редкость талантливым военачальником) занимали позицию в трех–четырех верстах от Ростова. В полуверсте от них стоял поезд из нескольких вагонов со штабом генерала Маркова, а на параллельном пути стал наш «грозный бронепоезд». Через железный мост за Доном прилепилась маленькая станция Заречная. Наша батарея разделилась на три части: хозяйственная часть осталась на вокзале; кони, фураж и пр. стали на станции Заречной, а боевая часть с людьми — на позиции. Меня очень быстро обнаружил на позиции командир батареи и, как ездового, погнал к моим коням…
На Батайском фронте была почти тишина, только пехота изредка перестреливалась. Нам, «ездачам», была подана команда: «Поить коней». Я, подхватив два брезентовых ведра и размахивая своей нагайкой (с назначением на батарее в ездовые я, как и все, получил совсем новенькую нагайку, с которой расставался только, и то не всегда, ночью для сна), кубарем из вагона побежал к дальнему крану с водой, чтобы не стоять в очереди. Пробегая между вагонами, вдруг натыкаюсь на какого‑то «дядьку», не то рабочего, не то штатского, в кепке на голове (видя «товарищей Ленина и Троцкого» на картинках в кепках, я их возненавидел на всю жизнь). Когда «дядька» очутился около меня, я стиснул зубы, а этот «сознательный товарищ» вдруг вопрошает меня: «Товарищ, а какая это часть стоит тут?» Я, бросив свои ведра, стал хлестать «товарища» нагайкой по чем по–пало, приговаривая при этом что‑то, чего нельзя поместить в печати, пока он не исчез от меня под вагон…
Вечером я доложил об этом случае командиру. Он попросил внимания всех и заявил нам, что в подобных случаях надо немедленно арестовывать таких субъектов и сейчас же приводить к нему.
— Таких немало шляется около наших частей, в карманах у них могут быть гранаты, они могут наделать много беды.
На другой день я попал в караул на боевой части и должен был с карабином в руках ходить между вагонами. Я ходил, как маятник, около двух часов, присел на подножку вагона и с нетерпением ждал себе смены.
Как из‑под земли, появился снова какой‑то «субъект». Одет тоже странно: на голове грязновато–белая папаха, на нем не то матросский бушлат, не то куртка мастерового, черные брючки в дудочку и грязные сапоги, а на руке почему‑то нагайка. А «дядька» идет, даже посвистывает и помахивает нагайкой!.. «Ага! — думаю я. — На этот раз я поймал, уже не уйдешь от меня! И командир похвалит меня!» Сижу и поджидаю к себе «субъекта»… На мое великое счастье, из штабного вагона выскакивает полковник с бумагами, подходит — о ужас! — к этому «субъекту», берет руку под козырек и что‑то докладывает… Я прилип к своей подножке и в ужасе стал смотреть в другую сторону… Подошел ко мне поручик Токаревич, моя смена, посмотрел на меня:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
