Как они плакали! Господи, Ты видел, как плакали они!
Слезы текли на пальцы, гладящие щеки, капали на лица, на губы, целующие запястья.
И вырывалось несвязное бормотанье из груди, сбивчивый, нежный шепот, ведь времени было мало, так мало отпущено им:
— Кази!..
— Мадлен…
— Родная, родная, родная!.. Ты беги в свою Полонию… Вот тебе деньги… Вот тебе все… Возьми…
Мадлен раскрывала сумочку, совала Кази в руки банкноты, срывала с шеи и ушей драгоценности, стаскивала с себя норковое манто, толкала ей в руки, укутывала ей плечи.
— Возьми!.. Возьми, родная, все возьми!.. Тебе хватит, чтобы добраться до родины…
— А ты?.. А ты как же?..
— Я?.. Я тоже убегу из Пари… Я сейчас уже бегу… Понимаешь?.. Вот сейчас…
— Тогда… Кази задохнулась. — Тогда тебе не хватит самой!..
— Пустяки… У меня много… У меня их куры не клюют… Я не знала, куда их девать, деньги… Они были мне ни к чему… И мне хватит на то, чтобы купить себе шубу… и другие тряпки… и билеты туда… туда…
— Туда?!..
— Да… И паспорта… Я о них не подумала… Мы же не сможем пересечь границу тайно… нас отследят… нас убьют… убьют на границе… мы должны въехать легально…
— Мы — это кто, Мадлен?..
— Мы — это мы, Кази…
Кази больше не спросила ничего, видя счастливый свет, полившийся при этих словах из лица, из глаз подруги.
Мадлен поцеловала ее в последний раз — пылко, страстно, неистово, словно хотела запечатлеть на щеке несмываемое клеймо преданности и памяти, и побежала прочь.
Кази не пыталась ее догнать. Она стояла и плакала, бедная шлюшка Пари, бедная полонянка, девка из Веселого Дома, неудачливая авантюристка, внезапно ставшая богатой и свободной.
— Мадам Лу спит на полу, — прошептала она, и глаза ее наполнились горечью слез — тех, что они с Мадлен не успели выплакать, одиноких. — Мадам Лу спит…
Она села, с норковым манто в руках, прямо на подмерзшую брусчатку мостовой и уткнула лицо в нежный струящийся мех.
Мадлен взбежала по лестнице. Глубокая ночь.
Он или здесь, или его нет. Третьего не дано.
Ну же, звони. Почему у тебя так дрожат руки? Ты как колобок из полузабытой сказки Рус. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел. Я ушла от графа; от барона; от Лурда; от мадам Лу; от Люмьера, от Дидье, от иных идиотов, сосавших мою кровь, мою плоть. Мое я. И вот ты прикатился, колобок. Тесто твое не сырое. Оно пропечено в тысяче печей. Прокалено. Обожжено. Корочка грязна: катился по проселочным дорогам, не только по блестящим паркетам дворцов и особняков.
Трезвон. Она зажмуривает глаза.
Звук может ослеплять, как свет.
Шаги. За дверью шаги.
Тихо, Мадлен, а может, это консьержка. Или новый жилец. Ведь он снимал квартиру. Он мог съехать. Могли пустить другого. Нет. Шаги четкие, быстрые, резкие, нетерпеливые. Бессонные. Сна нет. Есть только явь. И все ее сны — тоже явь. И то, что ждет ее, — сон наяву.
Ключ грохочет в замке. Скрип двери расколом земной коры отдается в воспаленной голове.
Ее любовь открывает ей настежь дверь.
Князь подхватывает ее под мышки и втаскивает в прихожую. Она не стоит на ногах.
— Мадлен, Мадлен!.. Боже мой!.. Почему ты без шубы!.. На улице такой холод… Я ждал тебя… Я всегда жду тебя… Я знал, что ты придешь… приедешь… От тебя пахнет порохом!.. Ты вся в грязи… На тебя напали воры, да?.. Ты бежала ко мне… Боже… наконец-то…
Он берет ее на руки. Он несет ее на руках.
Он кружит ее, холодную, едва оправившуюся от потрясений улицы Делакруа, перепачканную грязью, еще не остывшую от слез и поцелуев Кази, по комнате, как он делал это, как он всегда любил делать это… всегда?.. да, целую жизнь они прожили вместе; целую жизнь и еще три ночи, а вот и снова ночь, и что такое жизнь — помнишь, Мадлен, как сказал великий поэт нашей родной Рус: вся жизнь — одна ли, две ли ночи.
— Ты хочешь есть?.. Я накупаю тебя… Сейчас воды в ванну напущу…
О, делай что хочешь, возлюбленный мой. Я же пришла насовсем. Но ты еще об этом не знаешь. Ты никогда не торопил меня с решением. Ты ждал, когда все решу я. И неважно, кто решил, в конце концов. Время уже само распорядилось нами. Оно диктует. И мы его слушаем. И мы под Божью диктовку пишем, задыхаясь, свою единственную поэму. Никакой поэт ее не напишет. Да я и не читаю книг, любимый. Книги — к чему мне они. Я сама, когда состарюсь, напишу большую, как Библия, книгу о своей безумной, причудливой, авантюрной жизни. И никто не поверит мне. Потому что все это было. Все было на самом деле. А правде не верят. Правду пробуют на вкус, на зуб, как золотой. Пусть раскусят! Съедят меня, как хлеб! Как была я хлебом, горбушкой, что все, кому не лень, грызли, кусали и ломали, и насыщались, и рвали на части, утоляя первый голод, набивая утробу, так и осталась — черствым ржаным, куском пирога с капустой, с грибами, с ягодами, с рыбой, нашего, из Рус, деревенского пирога… а его же и к Царскому столу подавали, любимый, ибо народ — это было у нас одно, и смерд и Царь, и холоп и Князь, и рыбарь и Священник, и баба на жатве и генерал в бою, все это было всегда неразъемно, все это было единое целое, хоть нас и пытались расчленить, разрубить на куски, и еще будут пытаться… куда ты несешь меня?.. не хохочи, любовь моя, в ванну, просто-напросто в ванну, сейчас я раздену тебя, я сам помою тебя, я намылю мочалку, я вылью душистое масло тебе на голову… дай сниму эти тряпки… завтра купим новые… о, как ты прекрасна, возлюбленная моя… и я вижу тебя без одежд… Бог свидетель, нет в мире красоты выше твоей… кто ты… кто ты…
Он усадил ее в ванну. Горячая вода обняла ее торс, бликами заходила по коже, покрывшейся ознобными пупырышками. Князь намылил губку, стал тереть спину, плечи Мадлен. Он весь дрожал. Ему хотелось петь, плясать. Она была снова его. Она была вместе с ним. Надолго ли? Он не задавался этим вопросом. Он пил счастье огромными глотками.
Он уложил ее в воде, и она лежала в ванной — стройная, длинная, золотокожая, соски ее поднимались, дразня, впалый живот втягивался, заостряя клеть ребер, живая амфора бедер колыхалась. Он погрузил руку под воду и там, под колышащейся теплой водой, раздвинул рукою ей ноги. Роза, роза моя. Ты вечная роза моя. Ты родная моя, алая хризантема. Золотая, багряная астра. Живая звезда. Я держу тебя в руке. Я ласкаю тебя. Я целую тебя ладонью. Я целую тебя уколом и дрожаньем пальца своего, ощупывающего драгоценные недра твои, роза, пышный цветок. Неистовый цветок. Многими обрываемый. Раскрывшийся только мне.
Она изогнулась под водой, отдаваясь движению горячей руки в ней, как рыба в океане, плывя и лавируя между скал, отдается подводному течению. Ее груди торчали из воды. Князь наклонил голову и вобрал губами один сосок, другой. Он целовал и целовал ее грудь, не отнимая вздрагивающую руку от ее распустившегося подводным цветком лона. Ее рука скользила по его волосам, по затылку, бездумно и счастливо, пальцы вплетались в волосы, словно шепча: я с тобой, с тобой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
