тесен, душен, да и переход через первую звуковую скорость иногда неприятен. Прилетаем в Нью-Йорк утром же, и даже «раньше», чем вылетели из Лондона, и ещё несколько часов автомобильной езды до Кавендиша, долгий-долгий день, и сброс лондонского напряжения. Ах, все поездки – только отвлечение. Скорей вернуться к своему.
Да в миг не вернёшься, надо искать новую инерцию, не сразу и выбьешься из ритма этих мельканий.
А здесь в Америке из гилдхоллской речи всего-то вывела вдумчивая пресса, что я «резко напал» на Билла Грэма и на Всемирный Совет Церквей, – вот это одно они и раскусили. Правда, в «Тайме» цитировали глубже[382]. А позже в элитарном «Нью-Йоркере» появился неожиданно благожелательный отклик[383]. Из моего же обстоятельного, взвешенного ответа на пресс-конференции об антиядерном движении американская пресса только и вырвала, что расселовское «лучше быть красным, чем мёртвым», – это же и будут раки в кипятке. О вине же Запада в ядерном оружии, о естественности всяких противоядерных протестов – об этом, конечно, ни слова[384]. Урок, который раз: никогда не давать пресс-конференций.
В Англии Бернард Левин напечатал наше интервью на полную страницу «Таймс». Но, видимо, кто-то в «Таймс» спохватился, что слишком много в мою пользу они напечатали, – и изобразили пошлую карикатуру моей мнимой выпивки с Евтушенко да с каким-то британским шпионом, умершим в Москве. А в «Дейли телеграф» паясничал какой-то старый клоун журнализма Джек Морон: «Заткнись, старик, Старая Стенящая Спутанная Борода, отправляйся в свой концлагерь в чаще Америки, занимайся своим гуляшом и пиши так называемые книги!»[385]
Вот столько вывели они из темплтоновской речи о том, как мы теряем, потеряли высшую веру.
Разрушительная массовость нынешней культуры, от которой художнику неизбежно страдать из первых. Но ему же – иметь и стойкость выстоять.
Совпадение желаний: прессу раздражает каждое моё выступление, они хотят, чтобы я молчал, – но ведь этого же самого хочу и я. Ладно, кончили! Теперь – никому, никуда, ничего – ни слова!
Глава 10
Замыкаясь
Никому – никуда – ничего, ни слова…
Возвращались с Алей из Англии – твёрдо сговаривались: ну наконец теперь-то я замкнусь для работы. До сих пор не удавалось – ну хоть теперь! Теперь я – никому! ни на что, ни по какому поводу! – ни звука! Кто бы ни обратился, и самый наиважный. «Март» был – местами в 3-й редакции, местами ещё во 2-й, а нужна-то – сплошь 4-я, и потом редактура при наборе. А мысли забегают: что дальше?? С «Апреля» начинается Второе Действие – «Народоправство», на весь Семнадцатый год до осени. И в этих кратких месяцах такая разительная картина всего мирового Двадцатого века! Как – мне это вытягивать? Не отрываться – никуда, ни на что!
А попробуй замолчи в «открытом обществе»… Как в насмешку – вот такая муха. Только-только воротясь – тут же начинаю получать благодарственные письма от читателей из штата Мэйн: как я хорошо, сочувственно выразился об американской демократии! Что ещё такое?? А вот и вырезки: якобы я продиктовал какой-то Аните Берлинд письмо к редактору газеты Йоркского графства, и газета с гордостью печатает: что будто я недавно проезжал по их местам и поражён был числом книжных магазинов (полных дешёвкой и детективами) – и это указало мне на высокий уровень местного образования. И, мол, вспомнил я тогда мою юность в России (где только и читали серьёзные книги): ах, если бы там каждый мог держать в руках книгу! Ах, жить бы и мне в их Мэне: ведь с культивацией юных мозгов приходит и свобода. «Вот как встречаем мы выбор демократии». (Это – и в заголовок.)[386] Какая-то юная идиотка сочинила, чтобы прославиться и в расчёте, что до меня их местная газета не дойдёт; и даже ведь она меня, по её понятиям, ублаготворила, тесней слила с идеальным демократическим миром, – да никак иначе я и думать же не могу, сравнивая Америку и Россию? А шляпе-редактору тоже маслом по сердцу – и печатает без проверки…
И что же – пренебречь? Пишу письмо в редакцию: да как же вы могли не проверить? когда́ я проезжал? когда и где я «продиктовал»? да никакой вашей корреспондентки я не знаю, и в глаза не видел, прошу напечатать опровержение! (Напечатал редактор с опозданием[387], на незаметном месте и скудно по смыслу, – ещё не поймёшь и опровергают ли в самом деле? Свободная печать ото всего свободна.)
А вот – покрупней. Спохватилась «Нью-Йорк таймс», что не обыграла моего неприезда на президентский завтрак, ведь можно было насовать Рейгану шпилек! Сперва (конец 1982) Гаррисон Солсбери передал мне приглашение от газеты – высказаться. Я промолчал. Потом и сама редакторша знаменитой их, престижной «страницы мнений» (Op-Ed) Шарлотта Кёртис писала, предлагала. Я ответил, что инцидент с завтраком – дело уже минувшее. (Нет, ещё и в 1986 «Нью-Йорк таймс» печатала подстрекательную статью: да что ж это Рейган всё не принимает Солженицына? – Им скандальчик с Президентом потребен. А мне – никакое «переигрывание» встречи совсем было ни к чему, не нужно.)
Или вот такой типичный для Штатов эпизод. В конце 1982 пишет неизвестный мне Генри Дельфинер (и никак себя не представляя, наверно, важная фигура), что некий Бостонский Совет по Международным Делам (странно, никогда я не слышал; и кто и почему может решать международные дела в Бостоне? – оказывается, «группа ведущих американцев») хотел бы установить коммуникацию с моими взглядами, в ближайшие рождественские вакации. Прикладывается список лиц, предполагаемых ко встрече. И так они чувствуют, что, когда, мол, я увижу этот список – для меня будет проще принять всю идею. А для дальнейших пояснений Дельфинер предлагает приехать ко мне в Кавендиш в одно из ближайших воскресений. В списке – 27 человек. Пятеро от Госдепартамента – два заместителя государственного секретаря: Иглбергер, по европейским делам, и киссинджеровский подручный Зонненфельд; ничего не понявший в Москве посол Тун; ещё какой-то Перль, не знаю; правда, и трезвая Джин Киркпатрик. Затем два сенатора. И кто-то от финансового мира, что́ я в том понимаю? И Лэйн Кёркланд, занявший место вождя профсоюзов после Мини; только на антикоммунизме мы и сходились с ними. Затем семёрка профессоров, среди них известные ненавистники России. Ещё пятеро от прессы, правда, средь них и правые – Вильям Бакли и Норман Подгорец. И один генерал – Гудпастер. И ещё члены их Совета. И в завершение – «другие», то есть не занимающие сегодня ясных постов: сам Киссинджер и мой издатель Роджер Штраус. Ах, вот только ещё Киссинджера мне не хватало для конфиденциальной встречи!
Весьма странный Совет и весьма странное приглашение. Это меня в какое-то серьёзное дело
