Это был «Филин», его нельзя было спутать ни с каким другим самолетом из–за прямоугольной рамы. Он пролетел в сторону русских позиций, сделал над ними неспешный круг, рассматривая расположение частей, потом еще один, как будто нарочно провоцируя русских на какие–либо ответные действия, и, не дождавшись ни залпов зениток, ни появления вражеских истребителей, издевательски помахал крыльями и полетел обратно в сторону Берлина.
Юрген остался на вершине холма. Он ждал продолжения, он отказывался думать, что «Филин» прилетал лишь для разведки. Летчики не обманули его ожиданий. Через четверть часа прилетели три «Штуки» и разбомбили строящиеся мосты, взломав лед на Одере. Вслед за ними появилось звено «Убийц», «Фокке–Вульфов» FW 190. Юрген держал их за истребителей, за что они и получили свое прозвище, но у этих были подвески с бомбами, которые они и сбросили на плацдарм. Земля там вздыбилась, невозможно было представить, что в наспех отрытых окопах остался кто–нибудь живой. А русские зенитки по–прежнему молчали, похоже, русские не успели подтянуть их, они слишком быстро наступали. Если дело так и дальше пойдет, то через день от русских плацдармов ничего не останется. С этой стороны им тоже не будет грозить никакой опасности. Им не ударят во фланг, а лобовой удар они выдержат, вновь подхлестнул себя Юрген.
Пора было спускаться с небес на землю. Он пошел по вырубленным в скате холма ступенькам вниз, к первой линии укреплений. Их созданием занимались жители окрестных деревень и военнопленные: первые не имели опыта, вторые — желания. Руководил ими, судя по всему, штабной офицер, знакомый с принципами устройства фортификационных сооружений по учебнику, просидевший всю войну в тылу и никогда не бывавший на передовой.
Траншеи были прорыты хаотично и бестолково, ходы сообщения к передовым постам и гнездам наблюдателей были лишь намечены и имели глубину в один штык лопаты. Недоставало бетонированных огневых точек, да и имевшиеся были неудачно расположены, их амбразуры имели узкий обзор, так что на поле будущего сражения образовалось несколько мертвых зон, не таких мертвых, каких следовало — они не простреливались пулеметами. Нужники представляли собой неглубокие выемки в траншеях, без перекрытия и дверей, это никуда не годилось.
Пришлось им самим все достраивать, перестраивать и обустраивать по–своему. Это была грязная работа. Пробившись сквозь промерзший слой почвы, они натыкались на напитавшуюся водой глину, которую нельзя было толком подхватить лопатой и которая быстро превращалась под их сапогами в жидкое желе. Они вычерпывали его, освобождая место для сочившейся со стен траншеи воды.
— Воды по щиколотку, — доложил Юргену Целлер, — а надо углублять еще сантиметров на сорок. По колено в воде стоять будем?
— Первый раз, что ли? — протянул Юрген. — Вот, помню, в Белоруссии… Там сплошные болота. Засасывают лучше француженки, по самые яйца.
— Я южнее воевал, — вставил Целлер, — там украинки были, это я тебе скажу…
— Вот в Белоруссии воевать было несподручно, — остановил его излияния Юрген, — а тут родная земля, родная глина, ласковая и податливая, как немецкая женщина. Копай, Франц, копай! — Он пошел дальше по траншее.
— Герр фельдфебель, когда смена будет? — подал голос Цойфер. — Страсть как хочется заняться стрелковой подготовкой.
— Или строевой, — встрял Граматке, — ать–два левой! Отделение! Вперед! Шагом марш в столовую!
— А зачем вам в столовую, рядовой Граматке? — сказал Юрген, окидывая его ироничным взглядом. — Вы же совсем не устали. Ишь, какой говорливый. — Он перевел взгляд на стенку траншеи. Солдаты, в общем–то, поработали неплохо. Углубились на полный профиль строго по уставу. И стенки ровные. Слишком ровные. — Граматке! Внимание! Приготовиться к контратаке! — скомандовал он.
— Мы еще и в контратаку ходить будем, — ухмыльнулся Граматке.
— Вперед марш! — крикнул Юрген.
Шутки в сторону, дошло наконец до Граматке. Он положил руки на бруствер, оттолкнулся ногами, чуть подпрыгнул. Руки скользили вниз, ноги елозили по стенке траншеи, ища опору. Граматке кулем свалился вниз.
— Понял, — сказал он, поднимаясь.
— Вперед! — скомандовал Юрген.
В конце концов Граматке удалось выбраться наверх.
— Понял, герр фельдфебель! — сказал он сквозь зубы.
— Хорошо, — сказал Юрген. — Закрепим урок, так, кажется, вы говорили в школе. В контратаку! Вперед! Цойфер! Не отставать!
После трехкратного повторения урока Юрген показал выдохшимся рядовым, как надо укрепить бруствер и какие надлежит сделать уступы снизу.
— Приступайте! — скомандовал он и, не дождавшись ответа: — Граматке! Язык проглотили?
— Есть, герр фельдфебель, — сказал тот.
— То–то же, — одобрительно кивнул головой Юрген, — ни одного лишнего слова!
Проверив ход работ внизу, он двинулся обратно на вершину холма. В который раз досадливо поморщился, глядя на вырубленные в скате ступеньки и сделанные из реек перильца. Такая лестница была уместна в каком–нибудь парке на прогулочной тропе, но никак не на боевых позициях. Прогнать бы штабного офицерика, руководившего работами, разок–другой по этой лестнице под беглым огнем, уразумел бы, что к чему, — что другого раза может и не случиться.
— Веселей работайте, парни! — крикнул Юрген солдатам второго отделения, пробивавшим ход наверх.
— Начальников развелось на нашу голову, — проворчал один из солдат, Феттер.
— Отставить разговорчики! — крикнул Юрген, впрочем, добродушно.
Этот Феттер был сапером и лейтенантом, его взвод должен был взорвать мост на Припяти на пути наступления русских войск. Осколок снаряда перебил кабель, русские танки прорвались через мост и навели шороху на отступавшие немецкие части. Феттеру, одному из немногих, удалось спастись лишь для того, чтобы угодить под трибунал «за неисполнение боевого приказа, повлекшего за собой» и все такое прочее. Юргену уже довелось повоевать рядом с ним, он был «стариком» и хорошим солдатом, он мог себе позволить ворчанье.
Юрген миновал вершину и спустился немного по обратному скату холма к блиндажу, в котором размещалось его отделение. Когда они впервые вошли в него, то ужаснулись. Вниз вели обваливавшиеся земляные ступеньки, проход был настолько низким, что даже Юргену приходилось нагибать голову, а вот потолок был подозрительно высок, строители явно сэкономили на перекрытиях. Электрического освещения и печки не было в помине, внутри было темно, сыро и холодно. Из мебели — только стол, пара лавок и десяток шатких лежаков, стоявших один на другом. Наваленная в углу большая куча соломы лишь подчеркивала первое впечатление — это был хлев, тесный грязный хлев.
