человеком. Он как-то странно посмотрел на меня, и я на минуту подумала, не провокатор ли он. Потом я сказала: «Боже ты мой, да какое мне в конце концов до всего этого дело? Я хочу уехать отсюда, хочу вернуться домой, а если не уеду, то отравлюсь…» Тогда Ганс шепнул: «Ты меня не выдашь? Вот шесть сигарет, – и он сунул их мне в руку. – Свари их и дай настою постоять час, а затем выпей его. Он подействует тебе на сердце, и тебя, может быть, отправят домой. Только смотри меня не выдавай». Я сделала как он сказал, но здоровье у меня было такое плохое, что желудок отказался принять это варево, и меня вырвало. Я сообщила Гансу о случившемся, и он дал мне еще шесть сигарет, посоветовав попытаться снова. На этот раз все обошлось благополучно. У меня началось страшное сердцебиение, и я впала в полное изнеможение. Бывали минуты, когда мне казалось, что я умираю. Меня положили в больницу и трижды делали рентген. Врачи решили, что сердце у меня настолько плохое, что я либо скоро умру, либо на всю жизнь останусь инвалидом. Поэтому они дали мне свидетельство, разрешающее вернуться на Украину. Но, прежде чем это случилось, я пролежала 2 месяца и 5 дней в больнице. Здесь мне кое-как залечили руки, которые были в ужасном состоянии. В больнице меня навещало много людей, в том числе одна девушка из Греции и две сербские девушки – они были, пожалуй, самыми лучшими из всех. Вообще-то сербы и чехи были там всех лучше, но и французы тоже были хорошие. Взять хотя бы Анри, который бежал и оставил мне три плитки шоколада, – он был настоящий коммунист. Да и все иностранцы в Германии были очень порядочные люди, и мы находили с ними общий язык, а с немцами никогда… Нет, это, пожалуй, не совсем верно; я знала там двух порядочных немок. Одна из них была девушка, по имени Фрида. Она знала обо всем, что происходит в мире, гораздо больше, чем я. Я не знала ничего – за исключением того, что слышала от нее. Это она рассказывала мне о ходе войны в СССР, о том, где теперь Красная Армия. Она страшно разволновалась, когда немцев остановили в Сталинграде. Мне казалось, что она агент, работающий на две стороны. Она делала вид, что работает на фашистов, однако являлась одновременно работником Народного фронта. Она часто разговаривала со мной и предупреждала меня (сказав, чтобы я в свою очередь предупредила других девушек), что каждая украинка, которая будет уличена в близости к какому-нибудь французу или другому иностранцу, подлежит расстрелу. Фрида была славная девушка. Была там еще и другая девушка, Амалия, – ее я знала не так хорошо. Но позднее я слышала, что гестапо расстреляло и Фриду и Амалию».
В конце концов Галина вернулась в Умань, проделав снова мучительный двухмесячный путь. К этому времени физически она стала совсем развалиной и пролежала три месяца в постели в доме у приютивших ее людей.
Немецкие пленные, которых я видел в районе Умани, представляли собой очень пеструю массу. Все они горько сетовали на то, что попали в плен, когда большая часть немецких войск ушла уже за Южный Буг. Австрийцы кричали, что они «совсем не такие, как немцы», хотя тот, с которым мне довелось разговаривать, был воспитан явно в духе фашистских традиций. Нашелся и весьма оптимистически настроенный немец, дезертир. Он завел себе украинскую подружку, и та спрятала его, когда немцы стали отходить из Умани. Сейчас он надеялся, что «русские, быть может, разрешат ему обосноваться на Украине. Это такая чудесная страна, говорил он, и он так предан своей фрейлейн. Однако, несмотря на то, что те немецкие солдаты, которых я видел, и были подавлены понесенными ими на Украине поражениями, растеряны и, конечно, расстроены тем, что попали в плен и что перспектива скорого возвращения в Германию стала для них теперь весьма маловероятной, многие из них все еще не утратили боевого духа. Они все еще на что-то надеялись – на что именно, они и сами не знали. Выходцы из Рейнской области выражали свои чувства определеннее других. Налеты союзной авиации вызывали в них скорее негодование, чем уныние. Мне вспоминается один сержант, некий Вилли Ершаген, из Ремшейда на Рейне. Город был вдребезги разбомблен, но жена Ершагена и родители его все же продолжали жить среди развалин. Его жена работала на сталелитейном заводе и не имела ни малейшего намерения уезжать в какой бы то ни было другой район Германии. «Повсюду будет то же самое, так что я могу с таким же успехом остаться здесь», – написала она ему недавно.
И она, и сам Вилли, и другие люди в Германии лелеяли одну заветную мечту – о «фергельтунге» (возмездии). Фюрер обещал им отомстить Англии, но их терпение приходило к концу, и теперь в Западной Германии говорили: «Где же все-таки это оружие?» Налеты самолетов-снарядов ФАУ-1 на Лондон начались несколько позже.
По мере того как немцев гнали все дальше за пределы Украины, песни, которые распевал вермахт, стали звучать все более и более минорно. Все эти частушки были на один лад, хотя у каждого полка был как будто свой собственный вариант. Вот некоторые из таких вариантов:
Нема курка, нема яйка, До свидания, хозяйка!
Нема пива, нема вина, До свиданья, Украина!
Нема курка, нема брот, До свиданья, Белгород!
Нема курка, нема суп, До свиданья, Кременчуг!
Все это распевалось на какой-то причудливой тарабарщине, смеси из немецкого, ломаного русского и ломаного украинского языков. Подобных частушек существовало множество. Но в более общем виде горькое разочарование и досада немцев нашли выражение в следующих строках, известных каждому немецкому солдату:
Все прошло, миновало, все навеки прощай, Три года в России – и никс понимай.
Глава III
Одесса: личные впечатления
Жители освобожденной Одессы смотрят на разрушенный порт. Апрель 1944 года
В апреле – мае 1944 г. немцы были окончательно изгнаны из южных районов Украины. Войска 2-го Украинского фронта под командованием Конева, развивая стремительное наступление, вступили в Северную Румынию, и только когда они достигли линии, проходившей километрах в двадцати восточнее Ясс, фронт временно стабилизировался. 2 апреля Советское правительство объявило о вступлении Красной Армии на румынскую территорию и о том, что оно не преследует цели изменения «существующего общественного строя» (то есть капитализма) в этой стране. Тем временем войска 3-го Украинского фронта под командованием Малиновского продолжали свое наступление вдоль Черноморского побережья и освободили Херсон, Николаев и Одессу. 11 апреля было объявлено о переходе Красной Армии в наступление в Крыму, который являлся последней крепостью
