Сначала Богу было интересно слушать этих людей. Но потом Он снова заскучал. И создал ариварэ, то есть нас.
Бог не любит повторяться, поэтому каждого ариварэ он наделил всего несколькими качествами. Но эти качества он сделал несокрушимыми.
Человек мог быть одновременно умным и несообразительным, скаредным и великодушным, слезливым и черствым, медлительным в жизни и торопыгой в своем воображении — то есть сопрягать несопрягаемые качества. А вот у ариварэ качеств было мало и они почти никогда не спорили.
У каждого ариварэ было не более одиннадцати качеств. Большинство же ариварэ довольствовалось тремя или двумя.
Я — ариварэ с семью качествами. И это заботливость, любопытство, привязчивость, остроумие, ловкость, наблюдательность и способность ненавидеть тех, кто мешает реализовать предыдущие шесть.
Качества мои полновесны, как монеты из самого чистого золота.
Моя заботливость стоит заботливости двух десятков самых преданных человеческих слуг.
Над моими остротами писают со смеху даже ветераны императорского шутовского приказа.
А ненавидеть я способен так, что от шквального ветра моей ненависти шевелится листва Железного Дерева, растущего у Бездны Края Мира, на котором каждый лист величиной с мельничный жернов, а каждый цветок — как воронка водоворота.
Но это еще не конец истории.
Сначала Богу очень нравились ариварэ. И он поселил ариварэ в мире, который располагался над миром людей. Там было гораздо больше воздуха.
И если бы не качество любопытства, которым ариварэ вроде меня были изначально наделены, люди никогда не узнали бы о нас и о том, насколько мы счастливей и цельней их.
А так, мы все чаще выходили на карнизы — так у нас назывались места, где мир ариварэ сопрягался с миром людей — чтобы посмотреть, что там внизу, в сумерках. А заодно и порадоваться тому, насколько мы, ариварэ, счастливей и цельней людей.
Не знаю точно, когда видящие мира людей стали мастерить арканы и стаскивать ариварэ с карнизов.
Не знаю также и когда они, сначала потехи ради, а после — ради корысти, начали наделять нас самодельными телами. Прозрачными, но плотными, неудобными…
Я знаю только, что любопытных в мире ариварэ с тех пор стало гораздо меньше.
А слуг и воинов ариварэ в Синем Алустрале — гораздо больше…
* * *
Так случилось, что однажды холодное, мощное желание Сьёра обратилось тысячей крючьев и эти крючья впились в тело Ливы и распялили ее, как гигантскую камбалу в коптильне, на щите великих и ужасных чувств — любви и желания.
Да, Сьёр, как и Лива, был из Лорчей.
Но если Лива являлась той самой овцой, чье существование искупает грехи всего стада, если она обладала многими необщими для женщин Дома Лорчей качествами (например, способностью внимательно молчать, остроумием и бескорыстием), то Сьёр был типичным.
Как и все знатные Лорчи, он готов был часами скакать по генеалогическим пням, похваляясь своими историческими предками от Перрина Неистового до Коведа Пустого Кошеля. Их отвага и доблесть были для Сьёра перцем и базиликом: делали съедобным постный супец его будней.
Как и многие мужчины Лорчи, Сьёр был чудовищно жаден до денег.
Он умело давал в рост, умело брал, искусно притворялся небогатым и всегда оказывался там, где правильные люди говорили о «процентах», «удержании пени» и «тенденциях».
Подобно многим своим содомникам, он обожал рассуждения о том, что Синий Алустрал обречен, ибо отстал от Настоящей Жизни. (Настоящую Жизнь он понимал как энергичное обращение товаров и услуг, а также неограниченное потребление ресурсов и накопление собственности.)
Что рыцарство должно не то чтобы уж совсем передохнуть да побыстрее, но… м-м… как бы это поделикатней выразиться… «самореформироваться», совершить «самопрорыв».
И что «так называемые аристократы» должны работать (и желательно еще, чтоб на него). Что они просто обязаны отринуть свое жалкое эстетство — все эти любования цветущими деревьями, вышивания, поэтизирования — потому что этак можно и хвостом ослиным начать любоваться, когда все цветы закончатся, так ведь и разлагались древние царства… И, кстати, ведь никто же не видел никакой «души» и никакого «духа», так для чего, спрашивается, вот это вот всё?
А если скнижившееся рыцарство не образумится, пророчил Сьёр, деляги из далекой Сармонтазары придут в Алустрал и все-все-все завоюют, скупят, осквернят.
Ага-ага.
При этом, стоило только кому-то рядом критически отозваться о воинском духе Лорчей, о поэзии Лорчей или подвергнуть осторожной ревизии давнюю военную кампанию, которую Лорчи спустя рукава вели, пока не профукали, как Сьёр первым впадал в истерику наивных опровержений: «не кампанию, не военную, не спустя не рукава, не профукали, не Лорчи…»
Или: «Поэзия Лорчей — самая поэтическая, потому что в ней больше всего рифм».
А когда какому-нибудь образованному из Рема все-таки удавалось поставить Сьёра на место, тот цедил: «Слабому не понять правды этой земли».
(Последнюю формулу он позаимствовал из «Нескучных бесед» старца Руи, которого считал своим духовным, едва сдерживаюсь, чтобы в голос не расхохотаться, духовным пастырем. Под сенью трех кривых сосенок его учения о всеединстве и «гибкой силе» Сьёр духовно окормлялся во времена юности.)
«Низость», «продажность», «моральная нечистоплотность» — как и старец Руи, Сьёр обожал искать эти качества у других. И, как правило, без труда находил.
Кстати, от самого этого процесса Сьёр получал удовольствие сравнимое с тем, которое дарила ему Лива, обцеловывая его небалованный смычок.
Его любимые существительные были: «искренность», «благородство», «честь».
Прилагательные — «неподдельный», «непокорный», «правдивый».
Наречие — «навсегда» (иногда на эту честь претендовало «никогда»).
О, лексикон подлеца! Как ты все же узнаваем…
Кстати, любимое ругательство Сьёра — «рыбий гроб!» — недорослое, детячье, на нашем языке, языке ариварэ, просто-таки кричало: надевай самые удобные свои сандалии и бегом, бегом от этого ублюдка!
Но Лива не разбиралась в языке ариварэ. Ругательство «рыбий гроб», как и прочие помойные изыски в речи возлюбленного, она считала милым и принимала с радостью.
Самоупоение Сьёра, поносящего «эстетствующих паразитов» и «обленившихся дегенератов», представлялось Ливе проявлением чистоты натуры, радеющей за будущее Синего Алустрала.
Когда Сьёр погружался в свои процентно-кредитные калькуляции (эти погружения выглядели как своего рода злой ведьмачий транс), Лива была уверена, что Сьёр думает «о них», об «их будущем».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
