ей, и они начинают жарко спорить о магии и времени, которое для некоторых уже подходит к концу, но тут меня окликает Цилиолис:
— Син-фиоарна!
Я смотрю на него, а все оборачиваются, чтобы посмотреть на меня, словно только что осознавая, что вместе с ними в этом заброшенном лагере посреди зимы проведет свои последние мгновения наследник Асморанты.
— Мне не нужна проверка, — говорю я. — Уннатирь делала мне перевязку сегодня, и моя рана была черна, как чарозем.
Но Инетис смотрит на меня и протягивает мне руку.
— Ты и раненые из твоей палатки тоже должны коснуться меня, — говорит она. — Вы все должны, такова воля…
Она замолкает, но мне не нужно ее последнее слово, чтобы понять. Так хочет ребенок — избранный, который и привел их сюда. Мой сын — хоть ни он, ни его мать не вызывают во мне никаких чувств.
Я подхожу к Инетис и протягиваю ей руку. Я подчиняюсь воле ребенка, не потому что верю в его силу — нельзя не верить, когда она заставляет воздух вокруг дрожать — но потому что хочу побыстрее покончить с этим.
Только сейчас я замечаю позади Инетис Кмерлана. Его большие глаза смотрят на меня без малейшего сочувствия. Я недолго успел побыть наследником, теперь он снова вернет себе это имя. Он отворачивается и уходит в палатку, заметив мой взгляд. Полог опускается за ним.
Инетис берет меня за руку — я чувствую прикосновение теплой ладони, и отпускает. Я уступаю место следующему воину — он ранен, рука висит на перевязи, но он услышал слова правительницы и пришел. Люди расступаются, провожая меня взглядами, в которых нет сочувствия. Они, все стоящие вокруг — здоровы. Они мысленно уже в Шине, а не здесь, среди тех, кто вот-вот испустит свой последний вздох.
— Ты здоров, — возвещает голос Инетис позади меня, и я делаю еще несколько шагов, когда истина настигает меня, как удар друса в спину.
Я оборачиваюсь, когда с победным криком воин позади меня поднимает руку. На его ладони блестит колесо, и когда я, наконец, опускаю взгляд на свою ладонь, я вижу на коже тот же знак.
— Как это может быть? — выкрикивает Глея. — Твоя магия ошиблась, правительница! Этот человек ранен, и я сама видела черноту вокруг его раны еще вчера!
Я вижу, как блестят слезы на глазах Унны, которая смотрит на меня с улыбкой, такой счастливой, что мне становится не по себе. Раненого уводят в палатку Инетис, я следую за ним, пока она продолжает проверку, и теперь воины, потерявшие надежду, устремляются к ней сплошным потоком.
Л’Афалия ухватывает меня за руку где-то на входе в палатку и прикладывает мою ладонь к своей, широко улыбаясь.
— Серпетис, — говорит она четко. — Ты спастись. Тебя спасти Инифри.
Но я не понимаю, как это возможно. Ведь еще сегодня из соседней палатки выносили умерших. Ведь еще сегодня я не чувствовал ничего, когда Унна касалась меня.
С раненого снимают повязку, которую так заботливо наложила утром Унна. Чернота вокруг его раны никуда не делась, но Унна качает головой и повторяет снова и снова:
— Днем ее было больше. Ее было больше, Цилиолис, клянусь. Инетис не могла ошибиться, ты же знаешь. Ты же видишь метку. Он выздоравливает, а значит, могут и другие. Наши мази помогают им! Нам надо остаться, чтобы помочь другим!
Ее голос срывается, когда она снова заматывает повязкой рану. Цилиолис подходит ко мне и проделывает то же с моей повязкой, и я вынужден согласиться с Унной, когда она говорит, что стало лучше. Черная полоска едва видна по краю раны, кожа теплая и я чувствую прикосновения и боль.
Смерть снова отступает от меня. Энефрет снова передумала и решила оставить меня в живых.
— Вернись к Инетис, — говорит Цилиолис Унне. — Пусть сюда заходят раненые, которые получат метку, мы с Л’Афалией их осмотрим.
Унна делает шаг к выходу, и в этот момент снаружи доносится крик тревоги. Долгий звук рога разносится над лагерем, заставляя всех на мгновение замереть, чтобы потом разразиться криками.
— Побережники! Побережники идут!
— Мы не сможем вернуться за теми, кого не успели отметить, — говорит Цилиолис, оборачиваясь ко мне. — Нам придется уйти сейчас, чтобы избежать напрасных смертей.
Я хватаю протянутый мне меч правой рукой, которая сразу же отзывается острой болью, и бросаюсь вперед навстречу зеленокожим, несущимся к лагерю со стороны Обводного тракта.
Мне кажется, это зеленая волна гнили и смрада катится на меня, чтобы смести с лица земли. Я чувствую боль в руке, я чувствую страх, взгромоздившийся мне на шею, заставляющий замедлить шаг и повернуть назад, чтобы спрятаться от смерти.
— Уходим! — слышу я крик Цилиолиса. — Инетис, уходим, это конец!
И на мгновение трусливая радость — у меня есть метка, меня заберут — пересиливает мысли о долге. Мне можно не бежать дальше, мне незачем подвергать опасности свою жизнь.
Первые ряды зеленокожих врезаются в нас, и голову наполняет шум боя. Удар, еще удар, и зеленая кровь плещет во все стороны, заливая горячий снег. Я вижу, как отлетает прочь голова воина, которому Инетис только что подарила метку, и перехватываю меч второй рукой, мстя и одновременно спасая свою жизнь.
— Бегите! — кричит кто-то. — Бегите, их слишком много!
Над головой пролетает зеленокожий, и резкий вопль обрывает этот призыв к отступлению. Нас слишком мало, чтобы отбить нападение такого огромного отряда, а ведь за зеленокожими идут побережники, чьи тела крепче, а кровь горячее.
А Инетис все медлит.
