А посмотри, как во дворцах
Блаженствует вся знать.
Пускай грохочет пушек гром…
Пишта допел песню. Глаза горели, он весь сверкал радостью, будто сам написал не только слова, но и музыку.
— Нравится?
— И это ты везешь в Кечкемет? — спросил Мартон.
— И это и кое-что другое… Но, впрочем, ерунда, не важно, — ответил Пишта, обиженный тем, что Мартон не высказался о самой песне. — Такие вопросы не задают. Я все равно не могу ответить на них…
Мартон молчал. И тогда Пишта почти с болью спросил его:
— Скажи, Мартон, почему ты такой глупый, когда такой умный?
2
Он мог сидеть и в зале ожидания, но осторожность подсказывала другое: вдруг подадут кечкеметский поезд и набившиеся в зал пассажиры начнут ломиться в открывшиеся наконец двери? Вдруг да в этой толкотне тесемки оборвутся и связки с прокламациями выпадут? (Последний год поезда ходили все реже, и брали их буквально с боя.)
Пишта рассчитал все заранее: он прокрался на перрон, оттуда перешел на другую сторону — туда, где отправляются поезда, и, спрятавшись за выступ стены, ждал, когда подадут кечкеметский состав.
Было холодно. Ветер яростно задувал под открытый с одной стороны стеклянный колпак вокзала. Казалось, тут даже холоднее, чем на улице.
Услышав вдруг шум, Пишта навострил уши. Под высокой стеклянной крышей отдавались голоса железнодорожников, стоявших у дверей зала ожидания.
— Назад! Кроме них, никого не выпускать! Назад!
Сквозь дверь в зал ожидания — ее защищали с двух сторон два железнодорожника — вышли на перрон шестеро вооруженных солдат и один солдат в наручниках.
Высоченный, скованный наручниками солдат обеими руками подносил сигарету ко рту — так подносит орешки белка, — пальцы его мелко дрожали.
Пишта вдруг охнул: он узнал своего давнего дружка.
Это был тот самый веривший всему смиренный паренек, которому Пишта — тогда еще посыльный барона Альфонса — рассказывал всякие небылицы о короле, добром знакомом г-на Фицека, о двуглавом, потом восемнадцатиглавом орле королевского дворца; о цирке, о цирковой наезднице, которая бежала с Пиштой и вышла за него замуж…
Как давно все это было!..
По перрону вели того самого Иеремию Понграца, отец которого служил в похоронном бюро, ходил во всем черном, носил на голове шляпу с черным пером, в руке черный жезл и во время похорон с неподражаемой степенностью шествовал впереди покрытых черными попонами черных коней с черными султанами.
Пишта, забыв про осторожность, подбежал к своему дружку:
— Иеремия… Это ты?
Скованный солдат глянул на него. Одутловатое лицо выражало сперва лишь тупость, потом на нем появилась какая-то болезненная, по-детски жалобная, просительная улыбка.
— Пишта…
Начальник конвоя, старший надзиратель будапештской военной тюрьмы, весьма гордившийся своей должностью, рявкнул:
— Прошу удалиться!
— Он… он… мой друг… Он… он… мой брат… мой двоюродный брат.
— Родственник?
— Ну, конечно… отцовой сестры…
— Ежели родственник, так в Кечкемете можете проститься с ним. Это положено приговоренному. На это он имеет право, — сказал старший надзиратель.
— Большое вам спасибо!.. Но соблаговолите сказать, что же будет в Кечкемете?
— Шарахнут его по кумполу.
— Вот и в Пеште вчера двоих расстреляли, — сочувственно заметил один из конвоиров.
Мелкая дрожь прошла по гимнастерке и штанам рослого, но еще безбородого, похожего на подростка Иеремии, словно это была и не одежда его, а кожа.
Опять отворилась дверь зала ожидания. Появился Захарий Понграц.
— Я — его отец, — сказал он так твердо и степенно, что тюремщик вытянулся в струнку.
Должно быть, эта почтительность объяснялась еще и черной формой старшего Понграца.
Тюремщик взял под козырек и сказал:
— В вагоне нам дадут отдельное купе. Там и сядете. Правда, не рядом, но против него, и тогда уже до самого Кечкемета наговоритесь вдоволь.
3
Чрезвычайное заседание военного трибунала вел майор, военный судья. Председательствовал полковник. Членами трибунала состояли еще два капитана и поручик.
Ввели обвиняемого. На вопросы военного судьи он отвечал, что зовут его Иеремией Понграцем, что ему двадцать один год, он католик, подручный маляра, неженатый. Родился в деревне Олайош Пештской губернии, солдат 30-го гонведского полка, призван в армию в октябре 1916 года, несколько раз был на фронте, лечился в госпитале после ранения.
— Какие у вас доказательства, что вы были ранены? — спросил военный судья.
— О том можно справиться в Калочайской больнице, — ответил обвиняемый. — Да я могу и показать, — и он простодушно подвернул брюки и кальсоны. — Вот она, рана, — запинаясь, произнес Иеремия.
— Это никому не интересно, — оборвал его военный судья. — Вы почему бежали из госпиталя?..
Иеремия Понграц задрожал как осиновый лист.
Трибунал удалился на совещание.
Это было в десять часов. В одиннадцать огласили приговор, подтвержденный и командующим округом.
Иеремию Понграца присудили к расстрелу. А ввиду того, что командование 30-го пехотного полка и резервный батальон стояли в Кечкемете, прокуратура отдала приказ переправить приговоренного в Кечкемет, дабы приговор привели в исполнение там.
…В Кечкемете уже знали, что после полудня состоится публичная казнь дезертира. Огромная толпа окружила вокзал. Осужденный на смертную казнь промаршировал в гонведскую казарму в сопровождении шести конвоиров, отца и Иштвана Фицека. Приехал на автомобиле и защитник Иеремии, военный адвокат, поручик. Еще в Пеште, сразу после приговора, он сообщил Иеремии, что послал телеграмму королю с просьбой о помиловании. Он посоветовал Иеремии положиться на бога и не терять последней надежды. Это сообщение несколько успокоило приговоренного. Но теперь, прибыв в Кечкемет, он все более тревожно спрашивал защитника:
— Нет еще ответа от короля?
— Нет, но он может прибыть.
Пишту Фицека и Понграца-отца не впустили в казарму. Они ожидали у ворот, где выстроились рядовые резервного батальона. Батальон выстроился в две колонны, на расстоянии десяти метров между собой. Здесь и встала, образуя каре, расстреливающая команда. Пришел священник, облачился в церковную одежду и с распятием в руке проследовал в казарму. Несколько минут спустя оттуда вышел приговоренный в сопровождении шести конвоиров с примкнутыми штыками. Их провожал поп с распятием. Командовал капитан.
— Полувзвод, смирно! Полувзвод, на плечо!
Руки Иеремии освободили от наручников. Уже почти обеспамятевшего человека поставили в середину каре. Рядом с ним стал священник. Старший надзиратель из Пешта доложил военному прокурору, что приговоренный передан экзекуторам.
«Конвой, вольно!» — послышалась команда, и конвоиры, привезшие приговоренного из Пешта, бросились в казарму, быстро сложили оружие и торопливо вышли, стараясь бегом нагнать расстреливающую команду.
Длинная колонна во главе с капитаном и с расстреливающей командой направилась в Рудольфовскую кавалерийскую казарму. Идти нужно было около километра. Бледное лицо Иеремии стало огненно-красного цвета. Он то и дело поглядывал на отца, еще чаще на Пишту,
