Здесь совершенно не знают, когда был основан Валаамский монастырь, и хотя один брат, торгующий греческими крестиками и изображениями святых, продает также справку о монастыре, она представляет собой такой мрак, что из нее ничего нельзя почерпнуть. Одно вне сомнения, он существовал уже в XIV веке. Легенда гласит, что Магнус, король Швеции, в 1349 году, увидев свою армию вдребезги разбитой новгородцами, будто бы пустился в плавание по Ладожскому озеру, но был застигнут бурей, и, когда его судно гибло в виду острова Валаам, поклялся, что, если выберется на берег, то посвятит себя служению богу. Судно затонуло, но Магнус достиг берега на одном из обломков; он выполнил свой обет и, стало быть, основал монастырь.
Монастырь не имел ничего примечательного с точки зрения искусства и науки; нет живописи, нет библиотеки, нет ни письменной, ни изустной истории ― только жизнь во всем своем прозаизме и монашеских повседневных делах.
Настоятель ждал нашего возвращения. Он просил об этом, так как судно стояло весь понедельник и отправлялось только вечером. Мы же попросили у него разрешения осмотреть остров, подстрелить несколько кроликов, добыть дичи, о чем тот же автор, указавший на тюленей, не поведал мне об ее отсутствии. Мы получили разрешение на то и другое, и еще настоятель сказал, что сам побеспокоится относительно судна. Он предоставил себя в наше распоряжение. Я имел нескромность спросить, не пожелает ли он позволить своему матросу нас сопровождать, чтобы тот развеялся, но на этот раз мы зашли слишком далеко, и хотя молодой человек, казалось, с волнением ждал ответа, в этой милости нам было отказано. Лицо ребенка, которое на мгновенье оживилось, вернулось в свою обычную меланхолию, и этим все было сказано.
Придя на постоялый двор, мы узнали, что настоятель прислал нам рыбы, салата, других овощей, черного хлеба и огромную бутыль de qwass ― кваса. Попросили показать дары: рыба была великолепна ― судаки, окуни, сиги и налимы. Бутыль de qwass ― кваса по виду вмещала 20 литров. Хлеба было фунтов 40.
Условились, во что бы то ни стало, хлеб нетронутым доставить графине Кушелевой, которая каждый день за обедом его ела в размере сандвича, и которой, конечно, его хватило бы до самой глубокой старости.
Располагая основными компонентами для доброго обеда и возможностью добавить к ним яиц и цыплят, я заявил, что не позволю русскому повару, более того, монаху, ― обстоятельство из самых отягчающих ― приложить руки к нашим сокровищам. И, правда, это были сокровища, способные заставить млеть от удовольствия Лукулла[171] и Камбасерé[172]. Известное дело, рыбы из водоема, где они живут, сверкали, как отлитые, но в озере окружностью в 160 лье, каким является Ладога, они достигают гиперболических размеров. Для сравнения с известным собратом во Франции: окунь имел 1,5 фута в длину и весил более 8 фунтов. Дандре, единственный, кто говорил по-русски, и, следовательно, мог установить отношения между мною и уроженцами страны, был возведен в ранг поваренка; он ощипывал кур, не позволяя мочить их в воде, и, пока я стоял спиной к другим, не давал повару монастыря, старающемуся удержать привилегии русской кухни, сыпать муку в омлет.
Дандре, который хранил благодарное воспоминание о своих обедах на улице Риволи[173], признал, что, после отъезда из Парижа, впервые пообедал по-настоящему.
Я мог приготовить лучший обед, но не мог сделать мягче постели; материал, которым набиты русские матрасы, оставался тайной для меня в течение всех девяти месяцев, проведенных в России. У нас много персиковых косточек, но сравнение с ними набивки русских матрасов нахожу слишком слабым.
Мы запросили лодку на шесть часов утра; однако я вскочил со своего канапе с первыми лучами нового дня. Ну, а поскольку простыни совершенно неизвестны в России, и люди спят одетыми, туалет не отнял много времени. Уверенный, что компаньоны всегда меня найдут, я спустился по лестнице Иакова[174] и пошел присесть в тени одной из рощ, чтобы под сенью прекрасных лесов в голубоватой дымке проследить неуловимые переходы от сумерек к свету. Сосем не такие, как страны с южным климатом, где ночь наступает вдруг, а день ― свет от огня, моментально воспламеняющего горизонт, страны Севера в начале и конце дня отличаются гаммой тонов живописной выделки и бесконечной гармонии; прибавьте островам неосязаемую поэзию, что исходит от вод и воплощается в зачарованный парус, и прозрачную пелену, что смягчает кричащие оттенки и придает природе такое же очарование, какое воздух придает картине. Между прочим, потом я повсюду искал эти нежные краски, которые оставили мне на память сумерки Финляндии, и никогда их больше не встречал.
Скажу, что под сенью рощи я оставался помечтать примерно час, не замечая, что время шло. В шесть часов пришли мои компаньоны, чтобы присоединиться ко мне. Я попытался объяснить Муане, что он потерял как художник, но Муане имел на Россию зуб, не позволяющий ему беспристрастно восхищаться ее красотами. Он простудился в июне, простудился под большими деревьями парка на вилле Безбородко. Эта простуда перешла в лихорадку, и при малейшем, свежем бризе он дрожал от холода.
Нас ждала лодка с четырьмя гребцами. Одна из монашеских добродетелей ― точность. Дисциплина в монастырях, может быть, суровей, чем в армиях. В результате в служебное время посетитель всегда может рассчитывать, если уж не на интеллигентность, то, во всяком случае, на точность монаха. Мы попытались расспросить наших гребцов об обычаях острова, все равно каких. При этом не смогли вытянуть из них и двух слов; взялись за материальную сторону дела и почти достигли того, чего хотели. Они ложились в девять, вставали в пять часов. Готовили два блюда ― из рыбы и овощей, изредка ели мясо, только в праздничные дни; для выполнения физической работы никогда не прибегали к услугам рабочих вне монастыря. Каждый имел специальность: один был портным, другой ― сапожником, третий ― плотником. Даже лодка, в которой мы плыли, была сделана ими.
Начали с осмотра маленького залива, вдающегося в середину острова Валаам, в его таинственные глубины. Нет ничего более очаровательного, чем эти бухты в миниатюре, где деревья, которым короткое, но щедрое лето России дает зелень и силу, поддерживаемую влагой, что смачивает корни, и испарениями, что увлажняют листву, купают кончики своих упругих ветвей. Деревья, известно, живут столько же воздухам, сколько землей. Они едят землю и пьют воздух.
Двигаясь от бухточки к бухточке, вспугнули утку-мандаринку, и я ее убил.
Главной целью прогулки было найти место, откуда мне, или, скорее, Муане мог бы открыться вид на церковку, что мы заметили, прибывая сюда. Она была такой редкостью, таким редким сокровищем, что я стал думать, не видел ли мираж, и боялся не отыскать ее вновь.
