Кенни, так просто само выходит из-за наложения наших личностей друг на друга, так-то ведь в целом мы все довольно жизнерадостные ребята.
– Что ж, был бы очень рад проболтать с вами хоть весь день, но пришло время прощаться, так что всем спасибо, оставайтесь с нами и не теряйте своей жизнерадостности. В эфире «Китчен Сэнк». Пятеро жизнерадостных парней. А с вами был Кенни Холл и программа «На волне» для военной сети радиовещания.
– До свидания, Кенни, тебе тоже спасибо.
– Вернёмся к музыке.
Ведущий умолк, и зазвучали песенные аккорды.
– Что горит? – спросил Джеймс, хотя и так всё прекрасно знал.
– Давай ты уже перестанешь упоминать о том, что что-то горит. А то заладил одно и то же вот уже целые сутки.
– Есть!
– Да «Мюстик» это, чувак, ебучая дрянь от комаров. Вот и всё, чтоб ты понимал.
– Принято. «Мюстик» – так «Мюстик».
– Ну вот эти вот ёбаные зелёные спирали, которые дымятся и комаров отгоняют, понял? У кого-то внизу такая горит. Ясно?
– Ясно.
– Ясно, Джеймс?
– Ты вселяешь в меня страх, – предупредил его Джеймс. – Вон, слышишь гул?
– Ох, чувак, не начинай.
– Подави мой страх.
Хохмач сел на кровать рядом с ним.
– Кажется, придётся сказать тебе это в лицо: ты наглухо ёбнутый ебанат, чувак.
– Вот это ты Америку открыл, конечно.
– В смысле – можешь так не кипятиться?
Джеймс пожал плечами. Не было смысла продолжать этот бестолковый разговор ни о чём.
Откуда-то из другой вселенной появилась Минг и сказала:
– Хотите лапша?
– Да на хуй эту твою лапшу!
– Давайте ходим покушать лапша.
– Нет, я же сказал – нет. Думаешь, мне так уж хочется наблюдать, как куча гуков набивает хлебальники этими своими червями?
– Давай деньга, Ковбой.
– Склизкая, мерзкая, вонючая лапша, будь она проклята! – пробурчал Джеймс.
Она смерила его немигающим взглядом ящерицы.
– Давай мне деньга, Ковбой. Сказай ему, чтобы он деньга давай, – обратилась она к Хохмачу, – у меня сестра кушай хочет, живот больно.
Хохмач усадил девочку себе на колено и умилился:
– Какие же вы хорошенькие, прямо как два новеньких туза!
Ребёнок пролопотал что-то на своём на гуковском, и Минг ответила по-английски:
– Дядя люди убивай.
Джеймс сказал ей успокоить ребёнка.
– Мерси боку – отсоси быку, – огрызнулась Минг и вывела девочку куда-то на улицу.
Хохмач заявил:
– Это не её сестра.
– А она говорит, что сестра.
– Наверно, это её дочка.
– Да какая разница!
Джеймс встал, отошёл в сторонку, расстегнул ширинку и помочился в синий ночной горшок с красными цветочками, стоящий в углу. Канализации в доме не имелось. Где справляет нужду хозяйка, он не видел. Когда ей приспичивало поссать, она спускалась куда-то вниз.
Хохмач сказал:
– Погнали отсюда. Послушай меня, чувак… Ковбой! Эй, Ковбой! Я-то знаю, что тут почём.
– Охотно верю.
– Центр города и джунгли – это две разные вещи.
– Да какая разница, ни того, ни другого по-настоящему не существует.
– Этого я не говорил. Ты слушать-то меня вообще собираешься? Тебе больше нельзя ездить в центр.
Джеймс направился к двери:
– Садись за руль, малышка! А то у меня руки заняты!
Было темно, но ещё не поздно. Всю дорогу, пока они шагали к «Красному кресту» и долго толпились в очереди, Хохмач следил за ним. Когда подошёл черёд Джеймса подходить к телефону, Хохмач оставил его и дал поговорить с матерью наедине. Едва лишь он поздоровался, как пожалел о звонке. Мать горестно всхлипнула:
– Столько времени уже от тебя ничего не слышно, я прямо не знаю! Не знаю даже, живой ты там или мёртвый.
– И я не знаю. Никто не знает.
– Билл-младший-то в тюрьму угодил!
– Чего же это он такого накосячил?
– Не знаю. Всего понемногу. Он там почти год уже, с двадцатого февраля прошлого года.
– А сейчас какой месяц?
– Ты что это, не знаешь, какой на дворе месяц? Сейчас январь. – Её голос зазвучал сердито. – Над чем это ты там хихикаешь?
– Да ни над чем я не хихикаю!
– Тогда кто это только что смеялся мне прямо на ухо?
– Херня собачья! Не смеялся я.
– Не выражайся так грязно по моему телефону!
– Что, разве нигде в Библии не написано слово «херня»?
– Отмой язык от грязи! Это я тебе говорю, твоя мать! Твоя мать, которая даже не знает, где ты находишься!
– В Нячанге.
– Что ж, хвала Господу Богу, – выдохнула она, – вывел Он тебя наконец из Вьетнама!
На этот раз кто-то и впрямь засмеялся. Возможно, сам Джеймс, хотя здесь не было ничего смешного.
* * *
Рано утром 20 февраля 1970 года Билл Хьюстон в сопровождении двух тюремных надзирателей и трёх других нарушителей общественного порядка трясся в казённом автофургоне по трассе № 89 в сторону Финикса – он отсидел двенадцать месяцев своего заключения в тюрьме Флоренс сроком на три года и был отпущен за примерное поведение, – совершенно не понимая, ни за что именно его посадили, ни почему выпустили. Очевидно, со дня его возвращения из флота против него накопилась порядочная стопка обвинений: испытательный срок за угон автомобиля, условный срок за умышленное нанесение телесных повреждений, под которым подразумевалась драка на глазах у полицейских, случайно оказавшихся поблизости и потому смогших его задержать, и ордер на арест за неявку по обвинению в магазинной краже, а в довершение всего – и сама кража одного-единственного ящика пива, двадцати четырёх банок, которая и обрушила всю эту гору ему на голову. Прогуливаясь по переулку в районе Четвёртой авеню и уже находясь в подпитии, увидел он как-то партию ящиков пива «Лаки Лагер», что выглядывала из-за неплотно закрытой задней двери какого-то кабака, вот и снял один ящик с самого верха. Вообще-то, то идее, это была его счастливая марка пива, но на этот раз она и стала причиной его злоключений. Он был в двух кварталах оттуда, стоял и ждал зелёного сигнала светофора, как законопослушный гражданин – перекладывал ящик с левого плеча на правое и гадал, где бы охладить напиток, – вот тут-то его и настигла патрульная машина. Пара протоколов, месяц в окружном следственном изоляторе – и добро пожаловать за забор высотой пятнадцать футов.
Направляясь год назад в тюрьму, возможно, в этом же самом фургоне и в компании этих же самых полицейских, на пути к справедливой расплате, которую пророчили ему в семье и в школе, он чувствовал себя взволнованным и повзрослевшим. Правда ли, что в тюряге тебя того и гляди зарежут или изнасилуют? Тогда почему он не видел ничего подобного в СИЗО округа Марикопа? Не то чтобы он беспокоился. Хьюстон ни разу
