— Итак, вы полагаете, что в Новой Зеландии… — начал Гленарван.
— Выслушайте и судите сами, — отвечал Паганель. — Ведь ошибка, которая спасла нас, была сделана мною не случайно, не без оснований, вернее, «основания». В то время как я писал под диктовку Гленарвана это письмо, слово «Зеландия» не выходило у меня из головы, и вот почему. Помните, когда мы все ехали в фургоне, то Мак-Наббс рассказывал миссис Гленарван о каторжниках, о крушении у Кемденского моста? При этом он дал ей прочесть номер «Австралийской и Новозеландской газеты», где описывалась эта катастрофа. В тот момент, когда я дописывал письмо, газета лежала на полу таким образом, что в ее заголовке можно было прочитать два слога — «ландия». И вдруг меня осенила мысль, что «ландия» документа является частью слова «Зеландия».
— Что такое? — вырвалось у Гленарвана.
— Да, — продолжал Паганель тоном глубокого убеждения, — это толкование не приходило мне в голову. И знаете почему? Да потому, что я изучал французский экземпляр документа, более полный, чем другие, а в нем-то это важное слово как раз отсутствует.
— Ой-ой! Какой вы фантазер, Паганель! — промолвил Мак-Наббс. — Как легко вы забываете свои предшествующие выводы!
— Пожалуйста, майор, я готов отвечать на ваши вопросы!
— Тогда скажите мне, что обозначает слово austral?
— То же, что и раньше: «Южные страны».
— Хорошо! А обрывок слова indi, который вы сначала считали частью indiens — «индейцы», а потом частью indigenes — «туземцы»? А теперь как вы его понимаете?
— Третье и последнее толкование таково: оно является корнем слова indigence — «нужда».
— А contin? Означает по-прежнему «континент»? — воскликнул Мак-Наббс.
— Нет, поскольку Новая Зеландия только острова.
— Тогда как же? — спросил Гленарван.
— Дорогой сэр, я сейчас прочту вам документ в моем новом, третьем толковании, а вы судите сами. Но прошу о следующем: во-первых, постарайтесь забыть, насколько возможно, все прежние толкования и отбросьте предвзятые мнения; во-вторых, имейте в виду, что некоторые места покажутся вам несколько вольно истолкованными; таково, например, слово agorae, которое я никак не могу истолковать иначе. Но эти места никакого значения не имеют. К тому же мое толкование зиждется на французском тексте документа, который писал англичанин, а ему некоторые особенности чужого языка могли быть чужды. Теперь, после предуведомления, я начинаю:
И Паганель медленно и внятно прочел следующее:
«Двадцать седьмого июня тысяча восемьсот шестьдесят второго года трехмачтовое судно «Британия», из Глазго, после долгой агонии потерпело крушение в южных морях, у берегов Новой Зеландии (по-английски Zealand). Двум матросам и капитану Гранту удалось добраться до берега. Здесь, терпя постоянно жестокие лишения, они бросили этот документ под… долготы и тридцать седьмым градусом одиннадцатой минутой широты. Окажите им помощь, или они погибнут».
Паганель умолк. Подобное толкование документа было вполне допустимо. Но именно потому, что оно было столь убедительным, как и первые толкования, оно могло быть столь же ошибочным.
Гленарван и майор не стали его оспаривать.
— А так как следы «Британии» не были найдены ни у берегов Патагонии, ни у берегов Австралии, там, где проходит тридцать седьмая параллель, то все преимущества на стороне Новой Зеландии.
Это последнее замечание географа произвело сильное впечатление на его друзей.
— Скажите, Паганель, — спросил Гленарван, — почему вы почти два месяца держали это новое толкование в тайне?
— Потому что я не хотел зря обнадеживать вас. К тому же ведь мы все равно плывем в Окленд, лежащий на той широте, которая была указана в документе.
— Ну а потом, когда мы от этого пути отклонились, почему тогда вы тоже молчали?
— Потому что, как бы правильно мое толкование ни было, все равно оно не могло бы помочь спасти капитана Гранта.
— Почему вы так думаете?
— Да потому, что со времени крушения судна прошло два года и капитан не появился, значит, он пал жертвой или крушения, или новозеландцев.
— Значит, вы полагаете?.. — спросил Гленарван.
— Я полагаю, что, может быть, мы натолкнемся на какие-либо остатки «Британии», но сами потерпевшие крушение погибли.
— Ни слова об этом, друзья мои, — сказал Гленарван. — Предоставьте мне выбрать подходящий момент, чтобы сообщить эту печальную весть детям капитана Гранта.
Глава двадцатая. КРИК В НОЧИ
Команда «Дункана» вскоре узнала, что сообщение Айргона не пролило света на таинственную судьбу капитана Гранта. Все впали в глубокое уныние: ведь на боцмана возлагалось столько надежд, а ему неизвестно ничего такого, что могло бы навести «Дункан» на следы «Британии».
Итак, яхта продолжала держаться намеченного курса. Оставалось только выбрать остров, на который можно было бы высадить Айртона.
Паганель и Джон Манглс справились по корабельным картам. Как раз на тридцать седьмой параллели значился уединенный островок Мария-Тереза. Этот скалистый, затерянный среди Тихого океана островок отстоит в трех с половиной тысячах миль от Новой Зеландии. На севере ближайшей к нему землей является архипелаг Паумоту, находящийся под протекторатом Франции, к югу нет никаких земель вплоть до вечных льдов Южного полюса. Ни одно судно не пристает к берегам этого уединенного островка. Никакого отголоска того, что происходит в мире, не долетает до него, лишь буревестники во время дальних перелетов отдыхают здесь, и на множестве карт этот островок, омываемый волнами Тихого океана, вообще не обозначен.
Если где-нибудь на земном шаре и существовало полное уединение, то именно на этом островке, заброшенном в океане, в стороне от всех морских путей. Айртону сообщили о местоположении острова. Боцман согласился поселиться там, вдали от людей, и «Дункан» взял курс к Марии-Терезе. В этот момент яхта находилась как раз на прямой линии от залива Талькауано к острову Марии-Терезы.
Два дня спустя, в два часа дня, вахтенный матрос дал знать, что на горизонте показалась земля. То был остров Марии-Терезы, низкий, продолговатый, едва выступавшей из воды, очертаниями своими похожий на огромного кита.
Яхта рассекала волны с быстротой шестнадцати узлов в час и находилась от него на расстоянии тридцати миль. Мало-помалу выступили очертания острова. На фоне заходящего солнца отчетливо вырисовывался его причудливый силуэт. Там и сям выделялись невысокие вершины, блестевшие в лучах дневного светила.
