Затем чокается с ним, разом опрокидывает чарку в рот и кричит:
– Vive le colonel Marchand![45] Ура!..
В зале стон стоит от криков. Каждый офицер считает своею обязанностью выпить с дорогим гостем бокал вина. Время уходит. Пора ехать, до вокзала верст 5 будет.
– Ваше превосходительство, пора, а то опоздаем! – осторожно говорю генералу.
– Будем, будем, в свое время! – симпатичным, ровным голосом отвечает он и затем опять придумывает какой-то новый тост.
Опять гремит «ура». Наконец, все подымаемся, садимся в экипажи и направляемся на вокзал. Поезд уже давно ожидал нас. Публика стеной столпилась на платформе и жаждала взглянуть на друзей-французов. Но не вдруг-то мы отсюда уезжаем. Снова появляется чарочка, снова слышится знакомая песенка: «Чарочка моя, серебряная, и кому чару пить» и т. д.» Начальнику станции уже невмоготу становится ждать дольше. Он умоляет меня доложить генералу, что поезд нельзя дольше задерживать. Я докладываю.
– Что такое? почему нельзя? – кипятится командир корпуса. Встает со своего места, подходит к начальнику станции, иронически смотрит на него, кланяется и говорит: – А позвольте узнать? Когда ваш поезд отходил вовремя? А тут полчаса подождать нельзя! – поворачивается и уходит.
Но через несколько минут поезд трогается и мы уезжаем, под громовые возгласы «ура». Так угощали французов в Никольск-Уссурийске.
Светает. Наш вагон без отдельных купе. Подле меня лежит Соваж в своих красных алжирских рейтузах и крепко спит. Рыжая бородка его скомкана, лицо сильно опухло от последних кутежей. Встаю с постели и заглядываю к Маршану.
– Bonjour, colonel![46] – басит он.
Маршан не спит. Накинув свое пальто, на легоньком меху из выдры, он держит на коленях толстую записную тетрадь и пишет свои мемуары. Когда только этот человек спал? Вот вопрос. Он – что добрый конь, – лежачего не поймаешь. Всё бодрствует.
– Какая станция? – улыбаясь, спрашивает меня мой верный спутник, продолжая что-то быстро записывать.
Он уже научился нескольким русским фразам. Например: «Здорово, братцы! Как ваше здоровье? Сколько это стоит? Дайте мне хлеба» и т. п. Он никак не мог выговорить «й». У него непременно выходило «да-и-те». Но лучше всего он заучил «какая станция», так как повторял эту фразу чуть ли не на каждой остановке.
Что ни говори, а мое мнение: Маршан – выдающийся человек. Он обладает большими знаниями и опытом. Энергии у него масса. Хотя бы, например, во время этой поездки со мною. День-деньской его угощают, возят, показывают разные разности. Чуть не насильно заставляют пить, за здоровье того, другого. Кажется, человек должен свалиться с ног. А придешь к нему в комнату, он сидит и пишет. Ни одного города, ни одной речки, ни одного моста он не пропустил по дороге, чтобы не спросить:
– Vous ne savez pas, cher colonel, quel nom porte cette rivière-là?[47] Или: Vous ne savez pas le nom de ce gros colonel avec cette grosse barbe grise[48],– и он показывает рукой, насколько длинная была борода.
– Ne pouvez vous pas me rе́veiller à trois heures de la nuit?[49] – обращается он другой раз ко мне с просьбой.
– Et quoi?[50]
– Nous allons passer un grand pont. Il faut que je le regarde[51], и т. д.
A как он интересно рассказывает свои путешествия в Африку, просто заслушаешься! До Харбина от Артура нас сопровождал, как уже я говорил, его товарищ le commandant Germain[52], славный господин, добряк, честный служака и веселый товарищ. Обладая хорошим голосом, он постоянно пел нам разные французские песенки, рассказывал анекдоты, вообще это был настоящий веселый француз. Как сейчас, перед моими глазами такая обстановка. Вечер. Темно. Вагон сильно трясет, и свечу на столе приходится беспрестанно держать, иначе она свалится. Проводник сильно натопил печи, и в вагоне жарко.
Против меня на скамейке сидят в одних фуфайках мои три француза. Они поют хором песенку под названием «La reine». Поют так мило, так стройно, что я умоляю их повторить. Кончают одну, начинают другую, и вечер незаметно проходит.
Раз как-то, слушая их песни, давай и я сочинять песенку. И, под влиянием плохой дороги, диких окрестностей и постоянных рассказов кондукторов и прочих служащих о нападении хунхузов на станции, – сочинил следующие два куплета. Назвал я этот романс «Маньчжурка», – на мотив «Ты помнишь ли, как Царь Благословенный» и т. д.
«Не верю я в Маньчжурскую дорогу.Не верю я, чтоб прочный мир там был:Хунхузы вечно будут бить тревогуИ праздновать свой замогильный пир.Но кто решился ехать той доро́гойИ подвергать случайностям себя,Пусть обеспечит жизнь ценой высокойИ молит Бога с утра до утра».
Быстро минуем Харбин. Хотя оваций теперь и не было здесь, но офицерство все-таки собралось на вокзал и проводило нас шампанским. Привели даже и музыку, но играть не удалось, так как вспомнили, что было 1 марта.
Подъезжаем к Фулярди. Мне очень хотелось взглянуть на постройку моста через Нони. Неужели, думаю, он готов? Ведь всего шесть месяцев прошло, как я видел закладку устоев. Погода солнечная, роскошная. Поезд останавливается на берегу. Все выходим и пешком переправляемся по льду. И – о чудо! Гигантский мост уже перекинут через реку, и сотни рабочих постукивают молотками на самом верху. Оставалось докончить только самые пустяки. Мост арочной системы, легкий, красивый. Я смотрю и любуюсь. Французы мои тоже в восторге. Вообще Маршан отдавал должное нашим инженерам. При этом он рассказал мне, как, где-то у них в Африке, одну дорогу, всего в несколько десятков верст, крайне необходимую, стратегическую, уже много лет строят и не могут достроить.
Еще в Харбине я встретился со строителем туннеля на Хингане и просил его разрешения осмотреть работы. Теперь мы подъезжаем к ним по «тупикам». На Хингане поезд стоит долго. Мы выходим из вагона и спускаемся по лесенке вниз. Здесь нас встречают инженеры и ведут показывать туннель. Входим в тёмное отверстие. Под ногами мелкий щебень, сквозь который просачивается вода. Туннель тускло освещается фонарями. Стены угловатые, неотесанные. Сырость так и виднеется повсюду. На голову каплет. Идти очень неприятно. Что дальше, то воздух становится удушливее и тяжелее. Идем-идем, наконец, упираемся в стену. Здесь человек десять рабочих, в синих блузах, большинство итальянцы, кирками и разными другими инструментами выдалбливали отверстия для закладки мин. Работа трудная, каторжная. Порода камня чрезвычайно твердая. Стоим мы тут несколько минут. Затем подымаемся кверху и выходим на свежий воздух другой дорогой. Туннель обещают окончить через год.
Раннее утро. Смотрю в окно, глазам представляется бесконечная снежная равнина. Мы едем берегом Байкала. Солнышко еще не показывалось, но отблески его уже начали золотить противоположные вершины скал. Байкал окован толстым льдом. Проезжаем Мысовую, подаемся еще верст 20 и останавливаемся. Здесь надо выходить. Несколько десятков саней дожидаются пассажиров. Я сажусь один, так как у меня много вещей. Бесконечной вереницей вытягиваются тройки, пары и направляются через озеро. Дорога идет вдоль телеграфной линии. Признаться сказать, меня охватило какое-то неприятное настроение, когда я ехал озером. К Байкалу я отношусь с недоверием. Вот лошади мои что-то артачатся, боязливо водят ушами и уменьшают ход.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
