— Браво, — похлопал Семягин в ладони и заулыбался.
Промывальщики приподняли брови и почесали затылки. Видимо, так быстро у них «знак» еще никто не находил.
Но «знак» не есть признак удачи, прошу прощения за каламбур, и следующие несколько недель это наглядно показали.
* * *
Я качал и пытался услышать шипение и увидеть пузырьки на перевернутой вверх дном резиновой лодке.
Вчера мы собрали наш крайний лагерь и двинулись по воде. Мы плыли на трех резиновых лодках вниз по течению речки не имевшей названия, но среди геологов названной Ржавой за рыжие каменистые берега.
Малые ручьи стали уже замерзать и промывать грунт становилось все сложнее.
* * *
Можно сказать, что снег застал партию Семягина врасплох. Его ждали через две недели. Но раз снег пошел, то до того, как лед схватит реки оставалось совсем недолго.
В устье Ржавой нас должен был забрать морской катер. Семягин сетовал, что в этом году не повезло ни с погодой, ни с промывкой и образцами.
Свистел острый юго-западный ветер, пронизывая людей до кости. Я думал, что это такое образное выражение, пока сам на своей шкуре не ощутил, как ветер тонкими и больными иглами, действительно до костей,продувает человеческую плоть.
У берегов и на заводях рождалась тонкая белесая корка льда. Вода, так же как и окружающие деревья, была уже черной и негостеприимной.
Я слушал, как искусно матерились и промывальщики, и геологи. Никто уже не стеснялся. Материться они начали, когда с неба посыпались белые мухи, норовящие вместе с ветром доставить открытым частям тела неприятные ощущения.
До самого снега была надежда, что мы намоем что-нибудь стоящее, что наша работа, преодоление трудностей и самих себя не пройдут впустую.
По грудь в раскисшей глине, в ледяной воде. С упорством Сизифа, подбадривая себя шутками и скабрезными историями, каждое утро люди вставали бились с природой за золото. А она в этот раз не очень хотела им делиться. Вот и мы, похоже не смогли в этот раз победить природу.
Как в том анекдоте про корриду и маленькие яйца на тарелке: «Простите, сеньор. Да это именно, то что вы заказывали — „Яйца Коррида“. Сеньор, коррида тем и прекрасна, что непредсказуема. Человек не всегда побеждает быка, как сегодня».
Природа словно была избирательна открываясь самым достойным и отвергала остальных.
А чем же они не достойны? Не хуже других. Порой другим промывальщикам и десятой доли труда на поиски не приходится затрачивать.
А тут каждый день без дураков, все по-взрослому! Промывка! Шурфы! Шурфы! Промывка! Никто не филонил, не увиливал от труда, все выкладывались на сто процентов.
А результат ноль. Тут не просто станешь виртуозно-трехэтажно рефлексировать на эту тему. Тут впору баллады на русском матерном слагать. Но до баллад не дошло. Только до клятв.
Кто-то горячо клялся, что ноги его больше «ни в жисть» не будет в тундре.
Семягину, конечно, тоже не сладко. Сам выбирал участок, сам подбирал команду. Но ничего не нашли, кроме «знаков». А «знаки» Семягину не нужны, он не студент-практикант, чтобы «знакам» радоваться.
Он сейчас сидел на носу передней лодки. Я читал по его лицу, что его мучило разочарование. Он иногда поглядывал на тяжеленные ящики с образцами и мне казалось, что он испытывает жгучее желание пустить их на дно.
Хорошей качественной разведки не получилось, не говоря уже о прорывных открытиях, нанесенных на карту и записанных в дневник.
Нет ничего, что можно было бы предложить руководству в Управлении, покрывающее провал осенней партии. Бывает экспедиция в целом не удалась, результат так себе — средненький. Но с золотом. Тогда, что называется, победителей не судят.
Все мы знали, что наше Геологическое Управление не признает плохих погодных условий, объективных препятствий. Критерий — результат. И точка.
На середине пути мы на наших лодках попали в место, где Ржавая имела плоские берега и особо сильно продувалась. из-за ветра на поверхности уже начал образовываться лед. Река здесь расширялась, и течения почти не чувствовалось.
Зато очень даже чувствовался ветер, который бил почти в нос, стараясь развернуть наши легкие суденышки в обратное направление.
Тонкая корка льда блестела по всей поверхности, от одного берега, до другого.
Борьба с ветром длилась почти до ночи. Нам пришлось колотить лед по очереди перемещаясь на нос. Веслами это делать было неудобно, и я попробовал своим топором.
Я привязал его при помощи пенькового шнура, толщиной с палец, к своему запястью, чтобы не утопить.
Казалось, что колоть лед было легче, но через минут пятнадцать рука задубела на ветру в буквальном смысле от брызг, поднимающихся после каждого удара.
Края льда были острыми, у всех устали руки. У некоторых они кровоточили. Все это время мы с опаской ждали, что сейчас может раздастся шипение. Такой лед мог вполне продырявить резину.
А это уже «полярный лис», как выражаются в грядущем. До берега метров семьдесят, не меньше, тут никакой чемпион мира по плаванию не доплывет.
К счастью глубоких порезов мы избежали. Обнаружили пузырьки только когда к утру сумели прибиться к берегу с широкой полосой воды безольда. Засохший и потрескавшийся илистый берег после нервной и тяжелой ночи в ледяной воде показался истинным оазисом в раю.
Кто-то из промывальщиков даже упал и стал его обнимать, любезно благодаря «Матушку-Землю» за приют.
Наша стоянка оказалась близка к устью, к которому мы шли.
Семягин дал нам сутки отдыха и времени на подготовку к следующему переходу. Он был небольшим, всего три километра по карте, но все же представлял сложность.
Моя лодка оказалась абсолютно целой. Я пошел помогать остальным.
Любые порезы на резиновых лодках нужно было заклеить. Никому не охота кормить сомов, в избытке обитающих в реке.
Глава 9
Моя лодка оказалась абсолютно целой. Я пошел помогать остальным. Температура воздуха была около нулевая с небольшим плюсом
Любые порезы на резиновых лодках нужно было заклеить. Никому не охота кормить сомов, в избытке обитающих в реке.
Коллегам повезло меньше. На второй и третьей лодке было много мелких неприятных порезов. Проблема была не в порезах а в том, что их много и надо было находить и клеить много заплат.
Для того чтобы обнаружить отверстия нужно было все время подкачивать и смачивать борта водой. А потом, найдя место, вытирать его на сухо.
Резиновый клей рассчитанный на плюсовую температуру приходилось прогревать у углей, так же как и заплаты, и лодки. То еще удовольствие.
Потом место повреждения и латку нужно было как следует обезжирить спиртом, ошкурить, потом еще раз обезжирить под дружное ворчание работяг о невосполнимой потере драгоценной жидкости.
На растянутую поверхность, смазанную тонким слоем клея с обеих сторон: лодки и заплаты, на ровное место без морщин и воздуха, прикладывали саму латку.
Потом начинался один из самых ответственных этапов — прокатка. На твердой поверхности, прижимая со всей дури, латку несколько раз прокатывали самой обычной стеклянной бутылкой.
Для определения времени схватывания клей наносили на контрольку: да таких же куска латки, один чуть больше площадью, чтобы часть клея оставалась снаружи. Это место через некоторое время щупали пальцем.
Если клей на контрольке высыхал, от он переставал липнуть к коже. Значит, клей и на латке схватился. Тогда эти два куска пытались отодрать друг от друга.
После схватывания лодку надували для проверки, но снова и снова находились новые точки требующие ремонта. Это не могло не раздражать людей.
Из всех самыми неприятным были мелкие порезы на днище. Наша лодка избежала этой участи, потому что вчера ночью я не давал ей заходить носом на не расколотый лед.
Чего не скажешь о двух других экипажах, которые устали настолько, что потеряли бдительность в этом вопросе. А может и понадеялись на то, что «пронесет».
