— Молодец, друже, добрую схованку приискал под носом у турок. Только сдается, что не всем нам придется в ней день коротать. Вот почему. Не знаю, как приключилось, однако угодили наши други-товарищи с паном полковником в басурманскую западню и помочь им из нее выбраться можем лишь мы. Хоть маловато нас, но шкоду гуркам можем причинить большую: ударить в самое больное место и в самый неподходящий для них час. А ежели про наш удар будет знать пан полковник и поддержит нас атакой с реки, ворогам придется ох как несладко. Только как дать знать пану Сидловскому о часе и месте нашего удара… — будто в раздумье закончил Быстрицкий и выжидающе уставился на казака.
Полковой писарь затеял разговор не с первым подвернувшимся под руку запорожцем: рядом с ним сидел один из лучших разведчиков отряда Сидловского — куренной атаман Иван Прислипа. Приведенный на Сечь своим отцом Сидором Пересунько в девятилетнем возрасте, он до двадцати лет состоял молодиком при кошевом, после чего был приписан полноправным казаком в курень и вскоре прославился в ряде морских и сухопутных походов. Не питай Прислипа неуемной тяги к шинкам и не отличайся во хмелю буйством, давно бы выбился в чины вельможной войсковой старшины. Сейчас, опустив голову и поглаживая рукоять заткнутого за пояс ятагана, Прислипа молча.
— Как связаться с нашими? — наконец спросил он. — Очень просто — отправить к пану полковнику пару добрых хлопцев. Они передадут ему все, что следует.
— Отправить легко, а вот дойдут ли гонцы к пану Сидловскому? — усомнился Быстрицкий. — Ведь турки да татары наверняка перекрыли к чайкам все подступы.
— Само собой, — согласился Прислипа. — Только дело в том, что о нашей разведке турки ничего не знают, поэтому стерегут реку и берег вокруг чаек, а не степь за своей спиной. Надобно пробраться подальше к верховьям реки и оттуда незаметно приплыть к своим. Полую камышину в зубы, сами — под воду. И допоможи, Господь…
— Не подскажешь, кому из наших хлопцев такое под силу? Судьба всего отряда, сотни жизней товарищей будут в его руках. Ошибиться в подобном деле никак нельзя.
Куренной снова погрузился в молчание, его ладонь застыла на отделанной моржовым клыком рукояти ятагана. Думай, Иван Прислипа, хорошенько думай. Не на легкое дело предлагает решиться тебе полковой писарь. После ожесточенного морского боя и бессонной ночи нужно будет прокрасться мимо вражеских дозоров далеко в степь к истокам речушки и оттуда проплыть под водой к чайкам. Что-то не рассчитаешь, допустишь малейшую оплошность — ляжешь под пулей или саблей либо, того хуже, угодишь живым в чужие руки. И не окажется тогда в мире пытки и муки, с помощью которых вороги не попытаются вытянуть из тебя нужные им сведения. Так что думай, казаче.
Куренной поднял голову, бесстрастно посмотрел туда, где исчезала среди степного разнотравья заросшая камышом речушка.
— Пойдем я и мой побратим Панас Бурун. Не отвернется Господь от нас — все будет горазд. Что передать пану полковнику?
— Запоминай, друже.
Оставшийся с Быстрицким запорожец разбудил его перед заходом солнца. Вооружившись подзорной трубой, полковой писарь первым делом проверил, не произошло ли чего непредвиденного за время его сна.
События развивались так, как он и предполагал, поставив себя мысленно на место Сидловского и вражеского командира. Казачья флотилия виднелась на прежнем месте, на окружавших ее валах маячили фигуры часовых и угрожающе смотрели в степь стволы пушек. Турки и татары за истекший срок умудрились натаскать в устье столько песка и гальки, что засыпали его почти доверху, отчего речушка в этом месте вышла из берегов и разлилась по степи. Никаких приготовлений к скорому нападению на запорожцев во вражеском лагере заметно не было, и Быстрицкий облегченно вздохнул. Прогоняя из головы тревожные мысли о Прислипе, он стал внимательно осматривать в подзорную трубу местность возле чужой батареи, намечая кратчайший безопасный маршрут для скрытого подхода к ней.
Два гулких пушечных выстрела с казачьих укреплений грянули уже в полной темноте. Условленный сигнал или пушкари отпугнули подальше от валов назойливую татарву? Еще три выстрела, за ними снова два. Хвала тебе, Господи! Прислипа добрался к Сидловскому и сообщает, что полковник согласен с планом Быстрицкого и будет действовать в соответствии с ним.
С оставшимся при нем казаком полковой писарь спустились на берег моря, соблюдая все меры предосторожности, прокрались в степь, где в неглубоком овражце их поджидали высадившиеся ночью запорожцы — разведчики. Объяснять им не требовалось ничего — это уже сделал по пути Прислипа, и тотчас из овражца двинулась в сторону турецкой батареи тройка дозорных, за ней — весь маленький отряд. Шли, пригнувшись к земле, ступая друг дружке в след, положив указательные пальцы на спусковые крючки мушкетов и пистолетов. Тройка дозорных кралась впереди неслышными и невидимыми призраками, чутко прислушиваясь к ночным звукам, словно хищные птицы, и жадно принюхиваясь к окружающим запахам, как вступившие на охотничью тропу звери.
Опыт не подвел прошедших огни и воды дозорных — сотнях в трех шагов от батареи они учуяли вражеский секрет. Не увидели или услышали, а именно учуяли. Сами дозорные перед выступлением в путь тщательно вымыли руки и лица — избавились от жира болотной птицы «баба», который предохранял от укусов комаров, и сняли с себя рубахи, пропитанные для защиты от блох рыбьим жиром. Турки тоже использовали против комаров какое-то собственное снадобье с едва уловимым пряным запахом, и дозорные учуяли его среди множества привычных им степных запахов. Круто взяв вправо, дозорные обошли вражеский секрет стороной и вывели отряд в тыл турецкой батарее.
У орудий виднелись лишь часовые, остальные пушкари, судя по громкому храпу, спали на земле у лафетов. С берегов речушки доносилась перекличка расставленных у камышей патрулей, в стороне казачьих укреплений изредка вспыхивала вялая непродолжительная ружейная перестрелка. Значит. Быстрицкий сумел верно разгадать планы вражеского командира: после напряженного дня, полностью исключив возможность прорыва запорожцев в море, он дал янычарам и татарам ночь на отдых, чтобы утром, со свежими силами, приступить к уничтожению казаков.
Вместе с дозорными Быстрицкий подполз к месту, где трава вокруг орудий была скошена ятаганами, образуя удобную для действий артиллеристов батарейную площадку. Пристально всмотревшись в пушки, он определил, что батарея состояла из трофейных австрийских трехфунтовых орудий, тех, что в русской армии именовались полковой артиллерией. Для перевозки таких пушек обычно выделялось шесть лошадей, в бою их обслуживали восемь человек. Чем неудача! Захватив батарею, отряд Быстрицкого без труда сможет обратить против турок их же орудия. Тем более что всякий бывалый сечевик мог управляться с пушкой не хуже заправского артиллериста. Удалось бы только завладеть батареей без лишнего шума!
